Президиум, или Как я полчаса значительным лицом просидел

В нашей многотиражке «Кировец» существовала иерархия. Невидимая, но твердая, как станина.

Наверху — редактор Туманов. Ниже — ответственный секретарь. Потом литсотрудники, потом я. Корректор. То есть человек, который ловит чужие ошибки за девяносто рублей в месяц и не имеет права на собственные.

Меня это, в общем, устраивало. До одного пятничного собрания.

Собрание было торжественное. Двадцать лет газете. В красном уголке составили ряды стульев, на сцену вынесли длинный стол, накрыли кумачом. Кумач был тот самый, юбилейный, который доставали два раза в год и который пах нафталином и ответственностью.

Я опоздал.

Не нарочно — трамвай. Прихожу, а в дверях стоит комендант Пал Сергеич, с бумажкой, и людей, как регулировщик, разводит. Одних — в зал, других — куда-то вбок.

Глянул он в бумажку, глянул на меня.
— Фамилия?
— Тихонов, — говорю.
— Ага. Тихонов. Есть. Вам туда. На сцену. С краю садитесь.

И рукой так — на президиум.

Тут бы мне, дураку, сказать: помилуйте, какой президиум, я корректор. Но язык у меня в ту секунду отнялся начисто. Потому что одно дело — знать свое место, а другое — когда тебя вдруг зовут на чужое, красивое. И ты идешь.

Я пошел.

Прошел через весь зал — а зал уже полный, — поднялся по трем ступенькам и сел. С самого края длинного стола, под кумачом. Сердце — не то чтобы забилось. Скорее в груди что-то мелко задрожало, как крышка на чайнике.

Сижу.

Подо мной — сто человек. Наши, редакционные, и заводские. И все они теперь смотрят на меня снизу вверх. На меня, Бориса Тихонова, который еще утром сидел в закутке и вычеркивал из передовицы лишние запятые.

Первым делом я занялся лицом.

Лицо — это, я вам доложу, самое сложное. В президиуме нельзя сидеть с обычным лицом. Надо, чтобы на нем читалась мысль. Причем государственная. Я слегка нахмурился, чуть подался вперед, кивнул докладчику — так, будто он произнес нечто, что лично я давно предвидел, но молчал из скромности.

Докладчик, к слову, нес полную ахинею про рост тиража.

Руки я сперва не знал куда деть. Положил на стол — вышло нахально. Убрал под стол — вышло виновато. В конце концов сложил домиком, как Туманов на планерках. Домиком получилось солидно.

В третьем ряду сидела корректорша Рита.

Она увидела меня и открыла рот. Буквально. Я ей кивнул. Сдержанно. Как кивают старым знакомым с высоты нового положения — мол, да, Рита, вот так вышло, жизнь есть жизнь, не будем об этом.

Она рот закрыла и что-то зашептала соседке.

И пошло по залу шевеление. Оборачиваются, ищут глазами: кто такой? откуда? И я физически чувствовал, как обо мне думают. Как я расту в чужих головах — с каждой секундой на сантиметр.

Хлопать я начинал первым. Это, доложу, отдельное искусство. Первый хлопок в тишине — это власть. Докладчик еще только рот закрывает, а я уже: хлоп. И зал за мной. Стадом.

Минут двадцать я так процарствовал. Или пятнадцать. По ощущению — полжизни.

А потом встал ответственный секретарь и говорит в микрофон:

— Слово для награждения предоставляется лучшему наборщику типографии, ветерану, Николаю Иванычу Тихомирову. Николай Иваныч, просим!

Тишина.

Никто не встает.

— Тихомиров! — повторяет секретарь и смотрит прямо на президиум. Прямо на меня. — Николай Иваныч, вы же вот тут, с краю…

И тут до меня доходит.

Тихомиров. Не Тихонов. Пал Сергеич в дверях букву перепутал. Одну. А из-за одной буквы я и въехал в чужую славу, как в открытую дверь.

Встать бы мне тихо. Но тихо уже нельзя — весь зал смотрит на человека с краю, который двадцать минут кивал, хмурился и хлопал первым.

Я встал.

— Я… — говорю. — Я не Тихомиров. Я Тихонов. Корректор.

В зале кто-то хрюкнул. Потом еще. Потом весь красный уголок сложился пополам.

А из четвертого ряда поднялся настоящий Тихомиров — маленький, седой, в пиджаке с медалью — и пошел получать грамоту, обходя меня по краю сцены, как обходят мокрое.

Я спустился в зал.

Свободных стульев не осталось. Мне вынесли раскладной, поставили у батареи, у самой двери. Так я и досидел собрание — на сквозняке, между вешалкой и графином с водой, куда меня, честно говоря, и надо было посадить с самого начала.

А наутро — самое обидное.

Захожу в редакцию, а наборщицы шепчутся и на меня косятся с уважением. Оказалось, по цеху пошел слух, будто я в президиум сел нарочно. Из принципа. Дескать, надоело Тихонову в закутке гнить — вышел и сел, куда захотел, а после еще и в микрофон заявил, что он корректор и весь их наборный цех в грош не ставит.

Я хотел объяснить. Про букву, про трамвай, про Пал Сергеича.

Но, знаете, посмотрел на их лица — и не стал.

Двадцать лет я в этой газете ловил чужие ошибки. И только одна, чужая, одна-единственная перепутанная буква сделала меня в родном коллективе человеком с характером.

Так что я промолчал. Корректор все-таки. Мое дело — ошибки замечать. А не исправлять.