Посылка, или Как я самому себе личность устанавливал

Извещение пришло в среду. Бумажка желтенькая, казенная, с лиловым штампом наискось — и от одного этого штампа на душе сделалось празднично.

Посылка. Мне. Из самого, можно сказать, Ростова, от тетки Насти.

Я, братцы мои, человек по натуре скромный. Тихий человек. Но тут — не скрою — прошелся по коридору нашей квартиры этак победно. Мимо всех восьми дверей. Не спеша. Чтоб соседи, значит, видели: Кузьме Петровичу — посылка. Не кому-нибудь.

Сосед Бочкин из-за своей двери и высунься носом:

— Никак, разбогател, Кузьма Петрович?

— А это, — отвечаю с достоинством, — как посмотреть.

И пошел на почту, гордый, как именинник в собственный день.

На почте — окошко номер четыре. За окошком барышня, строгая, в вязаной кофте, и лицо у нее такое, будто ей все на свете уже который год должны и никак не отдадут. Подаю извещение. Она глядит.

— Паспорт, — говорит.

Вот тут, братцы мои, вся моя гордость и дала первую трещину. Потому что паспорт мой в ту самую пору лежал в паспортном столе. По обмену. Штамп в нем ставили новый, насчет прописки. И вместо паспорта был у меня на руках один только квиток. Такой, знаете, серенький.

Подаю квиток.

— Это, — говорит барышня, — не документ. Это бумажка. По бумажке не выдаю.

— Так ведь я же, — говорю, — вот он. Я сам. Живой. Кузьма Петрович Гвоздев. Собственной, можно сказать, персоной.

— Мало ли, — отвечает, — кто живой. Живых много. А посылка одна. Несите справку из домоуправления, что вы — это вы. Тогда разговор.

Вышел я. Стою на крыльце. Осмысливаю.

До чего дошло, а? Что я — это я, надо теперь доказывать. С печатью. А то, может, я и не я вовсе, а так, проходил мимо.

Ладно. Иду в домоуправление.

В домоуправлении сидит паспортистка, Зинаида Марковна, женщина основательная, при счетах. Излагаю ей всю драму. Она слушает вполуха, а сама щелкает костяшками — что-то свое, важное.

— Справку, — говорит, — дадим. Отчего не дать. Только принесите с почты бумагу, что на ваше имя посылка имеется. Для основания.

— Так на почте, — говорю я упавшим голосом, — с меня требуют справку от вас!

— Правильно требуют, — кивает Зинаида Марковна. — Порядок.

— Да какой же порядок, когда получается — змея сама себя за хвост?

— А это, — говорит, — не ко мне. Это к порядку.

И — щелк костяшками. Аудиенция окончена.

Братцы мои. Три дня.

Три дня я ходил из окошка в окошко, как маятник в старых часах. С почты — в домоуправление. Из домоуправления — на почту. Изучил все трамвайные маршруты в нашем районе лучше самого вагоновожатого. Стоптал, можно сказать, казенное здоровье.

Попутно, для полного счастья, потребовали с меня фотокарточку. Пошел в фотоателье. Очередь — до дверей. Отсидел два часа на венском стуле, под пыльной пальмой в кадке. Щелкнули. Четыре рубля. Вышел на карточке хмурый, как заимодавец.

А гордость моя коридорная тем временем работала против меня. Соседи-то ведь помнили. Каждый вечер Бочкин из-за двери:

— Ну как, Кузьма, получил свое богатство?

— В процессе, — отвечаю сквозь зубы. — Оформляюсь.

А в груди что-то дергается, как рыба на крючке.

На четвертый день чудо все же случилось. Не по логике — по усталости. Зинаида Марковна, глядя, как я в пятый раз переступаю ее порог, махнула счетами и говорит:

— Ох, сидит же в вас упрямство. Ладно. Под мою ответственность.

И — шлеп печать. Синюю, круглую, прекрасную. Тридцать копеек.

Справка гласила, что Гвоздев Кузьма Петрович есть Гвоздев Кузьма Петрович и проживает где проживает. Я держал ее двумя руками, как орден. Как грамоту за долгую беспорочную борьбу с самим собою.

Лечу на почту. Окошко номер четыре. Та же барышня в кофте. Подаю справку — торжественно, будто хлеб-соль.

Она берет. Читает. Потом лезет куда-то под прилавок, шуршит там, вздыхает. И достает не посылку. Достает другую бумажку.

— Опоздали, гражданин, — говорит. И даже не злорадно, а как-то устало, почти по-человечески. — Срок хранения — семь дней. Вышел вчера. Посылку отправили обратно. В Ростов.

Тишина.

Стоял я перед тем окошком и слушал, как где-то в глубине почты стучит штемпель. Тук. Тук. По чьим-то чужим, счастливым, вовремя полученным письмам.

— А что хоть, — спрашиваю тихо, — в ней было-то?

— А это, — пожимает плечами барышня, — в описи. Помидоры соленые в банке. Носки шерстяные, две пары. И письмо.

Помидоры.

Домой я вернулся налегке. С одной синей печатью на казенной бумаге — единственным своим трофеем. И с четырьмя рублями убытку за собственную фотокарточку, на которой я хмурый.

Бочкин, конечно, тут как тут:

— Ну, Кузьма Петрович? Показывай богатство!

А я и показал. Развернул справку и прочел вслух, громко, на весь коридор:

— «Настоящим удостоверяется, что Гвоздев Кузьма Петрович является Гвоздевым Кузьмой Петровичем».

Соседи молчали. Осмысливали.

А тетка Настя мне после в письме отписала. Обиженно так. «Что ж ты, — пишет, — Кузя, от родных-то помидоров отказался? Загордился, видать, в городе? Носки хоть бы взял, зима на носу».

Вот и объясни ей, братцы мои, что я не гордился. Я всего-навсего неделю доказывал, что живу на свете. Доказал. С печатью.

А помидоры уехали. К тетке. Целые.