Постоянный гость

Ночь в гостинице — это не про сон. Это про ожидание, что кто-то войдет.

Гостиница «Снегурочка» в Костроме, три этажа, двадцать восемь номеров, лепнина сорок девятого года и запах, который не выветрить ничем: пыль, хлорка, остывший борщ из служебной столовой этажом ниже. Римма Осиповна сидела ночным администратором двенадцатый год. Знала про эту коробку все — где скрипит, где течет, где по осени тянет из подвала грибной сыростью. Так ей казалось.

Каждый год, в ночь на четвертое ноября, приходил он.

Поздно. За полночь, когда на улице или дождь, или первый снег. Всегда с маленьким фибровым чемоданчиком, каких не делают с семидесятых. Пальто на нем было мокрое — а плечи почему-то сухие. Римма это заметила на третий год и предпочла не заметить.

— Мне, если можно, двенадцатый.

В первый раз она даже растерялась.

— Двенадцатого нет. Могу тринадцатый, окна во двор, тихо.
— Двенадцатый, — повторял он мягко, но так, что спорить как-то не хотелось. — Я всегда в двенадцатом.

И — вот загвоздка — ключ находился.

За спиной у Риммы висела доска с ключами, деревянные бирки-груши, номера выжжены. Двенадцатого среди них не было никогда. Кроме этой одной ночи в году. В ночь на четвертое ноября на пустом крючке под цифрой «12» откуда-то оказывался ключ. Теплый. Будто его только что держали в кулаке.

А дело в том, что номера двенадцать в «Снегурочке» не существовало. С восемьдесят четвертого года, с большого ремонта, когда две тесные комнаты объединили: двенадцатый снесли, а на его месте устроили бельевую. Римма сама туда ходила за простынями. Полки, крахмал, тюки, голая лампочка под потолком.

В первый же год она полезла в архив.

Толстые амбарные книги регистрации, подшитые за десятилетия, стоят в подвале, никому не нужны, мыши их точат по краям. Нашла прошлый ноябрь. Четвертое число. «Пряхин С. И., ном. 12». Почерк с нажимом, старая перьевая манера. Пролистала на год назад — то же. На пять лет — то же самое. Она сидела на корточках в подвальной сырости и листала назад, назад, назад: семьдесят девятый, семьдесят второй, шестьдесят шестой. Пряхин С. И., номер двенадцать. Одна ночь в году. Каждый год.

И почерк не менялся ни на йоту. А кое-где рядом стояла сумма — рубль сорок, старыми, — будто книгу и по расценкам вели старым порядком, по инерции, по привычке рук.

Молодой он был или старый — Римма толком сказать не могла. Из тех лиц, что не читаются: то ли пятьдесят, то ли семьдесят. Зачес. Виноватая полуулыбка. Вежливый до оторопи.

А потом была фотография.

На площадке второго этажа висела она в рассохшейся раме — коллектив гостиницы, тысяча девятьсот шестьдесят первый, выцветшая до желтизны. Римма проходила мимо нее тысячу раз и не глядела ни разу. А тут, сама не знает почему, остановилась.

Стоят горничные в передниках, директор в габардине, кастелянша со сложенными на животе руками. И с краю, за стойкой администратора — молодой мужчина в форменном пиджаке. Зачес. Та же чуть виноватая полуулыбка. Под фотографией — подписи от руки, чернила порыжели. Крайний справа: «деж. администратор С. И. Пряхинъ».

Он тут работал. Ночным. На ее месте.

В тот, последний для Риммы, год она не выдержала.

Отдала ключ — теплый, тяжелый, — а сама, выждав минуту, пошла следом. По лестнице, где каждая третья ступень стонет, на третий этаж, к бельевой, на двери которой белой краской выведено: «14а. Хоз».

Двери с номером «12» не было. И все же.

Из-под двери бельевой тянуло светом. Теплым, желтым, ламповым — не тем мертвенным, что дает лампочка без абажура. И пахло не крахмалом. Пахло «Шипром», папиросным дымом и почему-то мокрым осенним пальто.

Римма постояла. Сглотнула. Взялась за ручку — и ручка была не та алюминиевая шишка, что она помнила. Гладкая, костяная, теплая под пальцами.

Толкнула.

Бельевая. Полки. Тюки простыней, стянутые бечевкой. Голая лампочка качается под потолком, хотя сквозняка нет и в помине. Крахмал. И все. Никого.

Только на верхней полке, поверх стопки наволочек, лежал фибровый чемоданчик. Маленький. Мокрый.

Утром Римма все разложила по полочкам, как привыкла за двенадцать лет. Старик из бывших сотрудников, ходит по памяти, дирекция из жалости пускает переночевать в бельевой раз в год — сентиментальность, дело житейское. А книги регистрации — да мало ли Пряхиных на свете, фамилия не редкая: отец, сын, внук, и все, вон, Семены Ильичи, семейная традиция, бывает же. Про ключ и говорить нечего: висел где-нибудь, завалился за доску, она в потемках не разглядела. Чемодан кто-то из горничных забыл еще летом.

Складно. Все складно.

Только наутро она открыла свежую книгу регистрации — ту, что вела сама, своей рукой, весь этот год. И на четвертое ноября, ее собственным почерком, стояла запись, которую она не делала:

«Пряхин С. И., ном. 12. Расчет полный».

А ниже, на следующей строке, чужой перьевой рукой с нажимом, было выведено уже другое имя. С отступом, аккуратно, чуть заранее — будто освобождая ей место в очереди:

«Осипова Р. Р., ном. 12».

Дата не проставлена.

Пока.