Постоялец с третьего этажа

Ночной портье — это профессия для тех, кто дружит с тишиной. Днем в гостинице гвалт, чемоданы, дети орут. А ночью холл мой. Только я, лампа под зеленым абажуром, доска с ключами да старинные часы, что бьют так гулко, будто вокзал внутри.

Семен я. Служу в «Волжской», гостинице в старом центре Нижнего, у откоса, где Волга разворачивается под тобой во всю ширь и по ночам гудят баржи. Дом дореволюционный, купеческий, с толстыми стенами, витой чугунной лестницей и подъемником — старый гидравлический лифт, что ползет с натужным вздохом. Я его люблю. И запах люблю — воск, пыль, старое дерево.

Пью я какао, обязательно на молоке, с корицей — с детства, бабушка варила, когда болел. Кофе — днем, для бодрости, а ночью какао, для покоя. И читаю за стойкой толстые книги, чтоб дотянуть до утра.

Владелец у нас новый, купил «Волжскую» пару лет назад. Обходительный, лощеный, с перстнем. Все что-то достраивает, перестраивает: то стену сдвинет, то коридор перегородит, то новые номера нарежет там, где раньше был один большой. Особенно на третьем. Третий этаж он переделал так, что я в его плане путаюсь: коридор с поворотом, глухие двери, один номер — без окон вовсе, зачем такой? «Для экономных, — улыбается хозяин. — Кому спать, тому окна ни к чему. И, Семен, голубчик, в конец коридора не суйся. Там ремонт. Опасно».

Постояльцев на третьем он селит сам. Одиноких. Проезжих. Тех, кого никто не провожает и не встречает. Командированные, дальнобои, женщины с одним чемоданом, едущие незнамо откуда незнамо куда.

И вот что странно. Такой постоялец заселится вечером — а утром его нет. Выехал. Но я всю ночь за стойкой, я один вход-выход вижу, мимо меня муха не пролетит. Через холл он не выходил. А ключ — вот он, на доске, висит. И теплый. Будто минуту назад в руке был.

Однажды ночью на третьем что-то стукнуло. Глухо, будто мешок с песком уронили. Потом — механический вздох подъемника: он поехал вниз, в подвал, хотя кнопку никто не жал. А из радио на стойке негромко тянул Наутилус:

«Гудбай, Америка, о-о, где я не буду никогда. Прощай навсегда, возьми банджо, сыграй мне на прощанье».

Я, дурак, пошел смотреть. Поднялся на третий. Свернул за поворот, в тот конец, куда не велено. Коридор сужался, будто дом меня заглатывал. Дошел до глухой двери без номера. Из-под нее тянуло — известью, сыростью и чем-то еще, тяжелым, мясным. И полоска света.

Я толкнул. За дверью не номер. За дверью — каморка, а в полу люк, и рядом какие-то трубы, вентили, шланг, уходящий вниз, в подвал, куда уехал подъемник. Стены выложены кафелем, свежим, с уклоном к стоку в полу. Как в морге. Или на бойне.

И там, в углу, стоял хозяин. В резиновом фартуке. С перстнем на пальце в резиновой перчатке. Спокойный.

«Семен, — сказал он ласково, без всякого испуга, — я же просил. В конец коридора не ходить. Любопытство — оно ведь как выезд без предупреждения. Раз — и постояльца больше нет, и никто не хватился».

Он шагнул ко мне. Я — назад. Он — еще шаг, все так же мягко, а рука потянулась к вентилю на стене. И я понял: коридор, что сужается, дом-лабиринт, глухие номера, люки, стоки — все это построено с одной целью. Чтобы одинокий человек, забредший не туда, не нашел дороги обратно. Гостиница-ловушка. Купеческий дом с потайной механикой, чтобы гости выезжали вниз, а не через холл.

Я побежал. По памяти, по гулким доскам, наугад в лабиринте, а сзади вздыхал подъемник и звучал ласковый голос: «Куда же вы, голубчик. У нас всем места хватает». Всем.

Я скатился по чугунной лестнице в холл, выскочил на откос, к Волге, к барже, что как раз гудела внизу, к живым огням, к людям.

Милиция «Волжскую» закрыла. В подвале нашли механизм, стоки, печь. Сколько одиноких постояльцев «выехало» через тот люк — считать не стали или не смогли: их же никто не искал.

Хозяин пропал. Гостиницу заколотили. А я иногда прохожу мимо по откосу и вижу: на третьем этаже, в глухом номере без окон, по ночам горит свет. Кто-то опять зарегистрировался. И некому предупредить его, чтобы не совался в конец коридора.