Последняя запись в журнале

Три койки. Две пустые.

Петр сидел на своей и смотрел на две чужие — заправленные с утра, нетронутые. Хэмиш и старый Кэлан ушли ночью. Дверь была заперта изнутри на засов. Окно — на щеколде. С острова деться некуда: голая скала посреди моря, десять миль до ближайшего берега, чайки да ветер.

Ветер тут был живой. Он не дул — он грыз. Обтачивал башню, лез в щели, находил в тебе самое одинокое место и садился туда ныть.

Петр приехал на эту скалу — Эйлин-Крейг, гранитный прыщ у шотландского побережья, — чтобы никого не видеть. Дома, в другой жизни, у него была жена и сын. Потом машина, гололед, встречный грузовик — и никого. Он бежал так далеко, как смог. Дальше был только океан.

Работу смотрителя он полюбил быстро. Простую, честную. Керосин, фитили, начищенная латунь линзы. Ровно с темнотой — свет. Он заводил механизм, и луч шел по воде, предупреждая корабли: тут камни, тут смерть, держитесь дальше. Приятно быть тем, кто отгоняет смерть от чужих. Своих-то он не уберег.

По вечерам он напевал под нос. Русское, чтоб не забыть язык. Цоевское: «Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна и не вижу ни одной знакомой звезды». Тут все было чужое. Небо, море, звезды. И тем страннее, что песня будто про него писана. «Обернулся — и не смог разглядеть следы». Он оборачивался. Следов не было. Ни за ним, ни за напарниками.

Они начали меняться за неделю до.

Старый Кэлан перестал спать. Стоял у южного окна ночами и смотрел на воду. «Оно поднимается по вечерам, — сказал он раз. — Когда штиль. В шторм оно спит, а в штиль — идет». Петр списал на возраст. Хэмиш, здоровяк, шутник, к концу недели побледнел, оброс щетиной и начал молиться — а он в бога не верил, сам смеялся над этим.

В ту ночь был штиль. Мертвый, стеклянный штиль, какого Петр здесь еще не видел. Море лежало ровное, черное, маслянистое. И тишина. Даже ветер заткнулся.

Он проснулся оттого, что свет не горел.

Маяк стоял темный. Впервые за всю службу — темный. Петр кинулся наверх, по винтовой лестнице, спотыкаясь. В фонарном зале было пусто. Стул опрокинут. Один клеенчатый плащ так и висел на крючке — а в такую ночь без плаща наружу не выйдешь. Второго и третьего не было.

Журнал лежал раскрытый на пюпитре.

Последняя запись — не его почерком. И не Кэлана. Кривые, детские буквы, будто рука не слушалась: «Свет зажжен в срок. Ветра нет. Море спокойно. Мы молились. Кэлан ушел к воде. Хэмиш ушел к воде. Оно уже на скале. Оно поднимается по лестнице. Оно очень хочет, чтобы кто-то зажег свет».

Внизу, у подножия башни, скрипнула дверь. Запертая изнутри дверь.

Петр стоял с холодным журналом в руках, и снизу, из темноты винтовой лестницы, к нему поднимались шаги. Мокрые. Тяжелые. Оставляющие на каждой ступени лужу морской воды.

Шаг. Еще шаг. Оно поднималось не спеша — знало, что деться некуда.

Он вспомнил слова старика: «В штиль оно идет». И понял, зачем сюда столько лет ставят смотрителей. Не корабли беречь.

Кормить свет.

Петр посмотрел на погасшую лампу, на спички, на керосин. Рука сама потянулась чиркнуть. Оно ведь очень хотело, чтобы кто-то зажег свет.

Шаги были уже на последнем пролете.

В то утро мимо Эйлин-Крейг прошел рыбацкий бот. Маяк горел ровно и ясно, хотя было светло и без него. На скале — никого. Три койки. Три пустые.

А в журнале — свежая запись, детским почерком: «Свет зажжен. Спасибо. Нужен еще один смотритель».