Последняя тетрадь Печорина

В конце сентября, когда на Тереке уже пахло первым холодом, Максим Максимыч получил в Владикавказе пакет, запечатанный чужой, аккуратной печатью. На пакете было выведено: «Штабс-капитану Максиму Максимычу, лично». Старик долго вертел его в руках, прежде чем распечатать, как будто заранее угадывал, от кого в нем боль.

Пакет пришел из Тифлиса с караванной почтой. Внутри лежали потемневшая записная книжка, серебряный перстень и короткое письмо от поручика Л., служившего на персидской границе: «Эти вещи найдены при покойном господине Печорине. Он скончался в дороге от горячки, на обратном пути из Энзели. Перед смертью несколько раз называл ваше имя».

Максим Максимыч, прочитав, снял фуражку и долго сидел молча. Потом раскрыл книжку. На первой странице рукою Печорина было написано: «Последняя тетрадь. Если умру, пусть смеются меньше».

Далее шли отрывочные записи.

«Дорога к морю скучна до отчаяния: песок, пыль, верблюды и лица, на которых точно заранее напечатано, что им нет до меня никакого дела. Я всегда считал равнодушие оскорблением; теперь начинаю подозревать, что это единственная честная форма отношений между людьми».

«Армянин-проводник Арутюн сказал сегодня: у каждого человека своя пуля. Я спросил, верит ли он в это. Он пожал плечами: верю в то, что человек сам идет к своей пуле, когда ему больше некуда идти».

На следующей странице чернила были размыты, но можно было разобрать запись о ночной стоянке. Караван остановился у старого караван-сарая; где-то за стеной плакал ребенок, и Печорин, раздраженный сначала, вышел на двор. Там он увидел персидскую женщину, у которой умирал мальчик от лихорадки. Она просила воды и врача. Врача не было. Печорин отдал свою флягу, потом, ворча, всю ночь менял компрессы. Утром мальчик задышал ровнее.

«Я делал это не из добродетели, а потому что не мог спать от его крика. Но, должно быть, добродетель всегда начинается с какого-нибудь неудобства».

Дальше следовал случай почти анекдотический. Молодой перс, вспыльчивый и гордый, обвинил русского офицера в насмешке и требовал поединка на саблях. Печорин вышел вместо офицера, легко выбил саблю из рук противника и, вместо того чтобы добить, поднял клинок и вернул хозяину.
— Я не люблю убивать из вежливости, — сказал он по-французски, зная, что тот не поймет слов, но поймет тон.
Позже в тетради он добавил: «Я старею: прежде я бы его непременно заколол — из любопытства, что почувствую».

Затем записи стали мрачнее.

«Вчера на переправе лошадь сорвалась, и вместе с ней в воду ушел солдат. Я прыгнул следом почти машинально. Когда вытащили его, он оказался пьян и ругался. Меня это так развеселило, что я долго смеялся, а потом целый час дрожал от холода. Смешно: спасаешь человека, который тебя же обзывает, и чувствуешь не великодушие, а пустоту».

«Я люблю сомневаться во всем: это расположение ума не мешает решительности характера; напротив, что до меня касается, то я всегда смелее иду вперед, когда не знаю, что меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего не случится — а смерти не минуешь!»

Эта фраза была подчеркнута дважды, точно он спорил сам с собой.

Последние листы почти не читались. Лихорадка ломала почерк. Обрывки слов: «жар», «море шумит», «опять снится крепость», «Максим Максимыч не простил». И, наконец, последняя недописанная строка: «Если бы мне дали прожить еще десять лет, я, вероятно, растратил бы их так же, но, может быть, хоть один день...»

На этом тетрадь обрывалась.

Максим Максимыч закрыл ее и долго ходил по комнате, тяжело ступая, как ходят старики, которым вдруг стало тесно в собственных воспоминаниях. К вечеру он велел оседлать лошадь, выехал за станицу и там, у обрыва, где внизу шумел Терек, снял перстень с бумаги и бросил его в воду.
— Эх, Григорий Александрович, — сказал он вслух, — умный ты был человек, а счастья не выучил.

Потом вернулся, спрятал тетрадь в сундук и никому о ней не рассказывал много лет, пока уже сам не почувствовал, что память тяжелее молчания.