Последние слова классиков: гениально, до слёз нелепо — и часто просто выдумано

Смерть. Событие, после которого редактировать собственную биографию уже поздно. Но писатели — ребята упрямые: даже напоследок норовят выдать реплику получше, чем в предыдущей главе. Беда в том, что чаще всего эту реплику придумывают уже потом — благодарные родственники, восторженные биографы, а то и просто желающие хайпа журналисты позапрошлого века.

Возьмём Чехова. Врач по образованию, он умирал в немецком курортном городке Баденвайлере в 1904 году от туберкулёза, и, если верить жене Ольге Книппер, повернувшись к доктору, сказал по-немецки «Ich sterbe» — «Я умираю», — после чего попросил принести бокал шампанского, выпил его, лёг на левый бок и затих. Красиво? Слишком красиво. Историки литературы до сих пор спорят, не подчистила ли Книппер сцену под финал хорошей пьесы — благо режиссёрского опыта ей было не занимать.

Шампанское, впрочем, косвенно подтверждается: врачи того времени действительно иногда подавали игристое умирающим — считалось, что пузырьки облегчают дыхание. Так что легенда, возможно, не врёт. Просто слишком уж литературно всё сложилось.

Гёте умер куда прозаичнее — если, конечно, верить хрестоматийной версии. «Mehr Licht!» — «Больше света!» — якобы произнёс он в 1832 году, и фраза тут же обросла метафорами про свет разума, просвещение и вот это всё. На деле, по воспоминаниям невестки Оттилии, старик жаловался на плохо освещённую комнату и просил открыть ставни. Никакой философии — обычное раздражение почти слепого восьмидесятидвухлетнего человека. Но кто же откажется от красивой метафоры, если она сама плывёт в руки.

Вот так и живём. Легенды удобнее фактов.

Оскар Уайльд подошёл к финалу как истинный денди — по крайней мере, если верить одному-единственному письму его друга Робера Росса. Умирая в дешёвом парижском отеле от менингита, Уайльд якобы бросил взгляд на аляповатые обои в номере и произнёс: «Эти обои чудовищны. Кому-то из нас придётся уйти». Проверить это невозможно — свидетелей рядом не было, — но фраза настолько идеально попадает в образ автора «Портрета Дориана Грея», что даже скептики машут рукой: пусть будет правдой, чёрт с ней, с фактологией.

А вот с Пушкиным всё куда трагичнее и куда лучше документировано — рядом были врачи, друзья, секунданты. Умирая после дуэли с Дантесом, он попросил принести мочёной морошки — той самой северной ягоды, вкус которой почему-то захотелось почувствовать напоследок, — а жене сказал: «Ты ни в чём не виновата». Никакой позы. Просто человек, которому очень больно, и который об этом честно говорит.

Лев Толстой, сбежавший из Ясной Поляны в восемьдесят два года — от славы, от жены, от собственной легенды, — умирал на станции Астапово в комнате начальника вокзала, окружённый журналистами, которые буквально дежурили под окнами, как стервятники у падали (простите, но иначе не скажешь). Последние связные слова разнятся от источника к источнику: то ли «Истина... я люблю много... как они...», то ли просьба к сыну Сергею записать что-то важное, чего никто толком не расслышал. Символично, правда? Человек, всю жизнь искавший главные слова о смысле бытия, ушёл, оставив после себя многоточие.

Ирония судьбы. Или просто судьба — тут уж как посмотреть.

Джеймс Джойс, автор «Улисса», умер в цюрихской больнице в 1941 году после операции на прободной язве, и последними его словами были — внимание — вопрос к врачам: «Разве никто не понимает?» Понимал ли кто-нибудь вообще хоть строчку из «Поминок по Финнегану» — вопрос отдельный и, честно говоря, риторический до сих пор.

Достоевский, умирая в 1881 году от лёгочного кровотечения, попросил принести Евангелие — ту самую книгу, что подарили ему жёны декабристов ещё на каторге в Тобольске, — открыл наугад и попал на притчу о крещении Иоанна, где сказано: «Не удерживай». Жене Анне Григорьевне он сказал, что принимает это как знак: пора уходить. Согласитесь, сложно придумать сцену эффектнее, — и тем удивительнее, что здесь, кажется, всё правда: слишком много независимых свидетелей было в доме.

Набоков в 1977 году, уже в швейцарской клинике, по воспоминаниям сына Дмитрия, беспокоился не о вечности и не о литературном наследии, а о том, что не успел закончить роман «Лаура и её оригинал», над которым работал на карточках. Написал бы ещё одну главу, если бы дали пару месяцев. Такой вот прагматизм вместо философии на смертном одре.

Что объединяет все эти истории? Пожалуй, только одно: нам отчаянно хочется, чтобы гений и в последний миг оставался гением — острым на язык, глубоким, ироничным. А реальность обычно куда скучнее и человечнее: боль, страх, обрывок фразы, который потом додумают за автора благодарные потомки. Не вина писателей в этом — вина наша. Мы просто не готовы поверить, что великий человек может умереть так же путано и негероично, как любой из нас.

Так что в следующий раз, читая очередную цитату «последних слов классика» в подборке для соцсетей, — не спешите восхищаться. Спросите: а кто стоял рядом с блокнотом? И записывал ли вообще, или просто красиво придумал потом, за рюмкой, в память о человеке, которого хотелось запомнить лучше, чем было на самом деле.