После света

В доме после похорон стояла тишина, которая не утешает, а только обнажает все сказанное зря. По коврам тянуло ладаном, на столе в кабинете темнела недопитая рюмка, и каждый входивший замедлял шаг, будто Иван Ильич мог сейчас окликнуть из соседней комнаты.

Прасковья Федоровна сидела у окна с расчетной книжкой и в третий раз выводила цифры пенсии. Ей было стыдно за эту поспешность, но остановиться она не могла: числа заслоняли покойного, и лишь иногда вспоминался его последний взгляд - не сердитый, а жалостливый.

Вася, не сняв гимназического сюртука, бродил по отцовскому кабинету, трогал пальцем корешки законов, которые Иван Ильич любил ставить в ровный ряд, и никак не мог понять, отчего же отец, такой сильный и всегда уверенный, в последние дни просил прощения глазами. Он сел в кресло, где еще оставалась вмятина, и шепотом сказал, будто отвечая на чей-то невидимый вопрос: «Я не буду так жить. Не буду».

Вечером пришел Петр Иванович. Он говорил о делах службы осторожно, вполголоса, но уже через четверть часа в его речи опять зазвучала та сухая служебная бодрость, которую Иван Ильич всегда ценил в других и от которой сам теперь был освобожден навсегда. Прасковья Федоровна слушала, кивала, а внутри у нее шел другой разговор: «Неужели и я через месяц стану вспоминать его только по датам и бумагам? Неужели все это и есть семья?»

Ночью в передней долго кашлял Герасим. Он собирался в деревню: «Хозяйка отпустила, барыня. Сеять надо». Вася вышел к нему босой, в одной рубахе, и спросил, глядя прямо в честные, усталые глаза: - Герасим, ему очень страшно было? - Поначалу страшно, барчук, а потом нет, - тихо ответил тот. - Когда человек не за себя держится, ему легче. Он в последние часы не за себя держался.

Эти слова будто открыли в мальчике новую комнату, о существовании которой он прежде не знал. Он лег, но не спал до рассвета, все повторяя: «Не за себя держался». И впервые подумал о матери не как о требовательной, вечно раздраженной женщине, а как о человеке, который тоже боится, только иначе и потому кажется жесткой.

Через неделю, когда утихли визиты и соболезнования, Прасковья Федоровна позвала сына к себе. - Ты должен думать о карьере, Васенька. Отец хотел этого. - Отец хотел, чтобы было прилично, - ответил он и покраснел от собственной дерзости. - А теперь... теперь я не понимаю, что прилично. Она обиделась, но не рассердилась. В нем впервые прозвучал голос, которого нельзя было ни купить лаской, ни подавить окриком.

Весной Вася стал ходить в больницу при богадельне, куда его взял знакомый студент-медик. В сыром коридоре пахло карболкой и бедностью. Старики стонали, сестры бегали, фельдшер ругался. Вася поначалу падал духом от грязи и беспорядка, но всякий раз, когда ему хотелось уйти, он вспоминал лицо отца в последний час: не лицо чиновника, не хозяина дома, а человека, вдруг увидевшего правду и потому переставшего защищаться.

Однажды привезли переписчика из судебной палаты, маленького, желтого, с опухшими ногами. Он бредил бумагами, шептал: «Подписать... по форме... без промедления...» Вася держал ему голову, поил с ложки, поправлял одеяло. Переписчик открыл мутные глаза и спросил: - Я все сделал правильно? Вася хотел ответить прямо: «Нет, неправильно, никто из нас не так живет», но сказал другое: - Отдыхайте. Теперь это не важно.

В тот вечер он вернулся домой поздно. Мать сидела у лампы и штопала перчатку. - Где ты был? - В больнице. - Опять? И что ты там нашел? Он посмотрел на ее усталое, еще красивое лицо, на тонкие пальцы с иглой и вдруг неожиданно для себя опустился перед ней на колени, как в детстве. - Маменька, я, кажется, понял, чего папа просил в последние минуты. Он просил не жалеть его, а перестать лгать. Она долго молчала, потом отложила шитье и погладила сына по голове. Впервые после смерти мужа они плакали вместе, без слов и без позы.

Лето прошло. Дом перестал быть домом траура и стал просто домом, где живут двое, заново учащиеся смотреть друг на друга. Прасковья Федоровна все так же считала деньги и все так же сердилась по пустякам, но в ее сердитости уже не было прежней самодовольной уверенности. Она часто спрашивала сына о больнице и слушала, не перебивая.

А Вася, взрослея, понял простую и тяжелую вещь: страх смерти меньше, чем страх прожить, не любя. И когда через много лет, уже в мундире молодого чиновника, он в первый раз подписывал бумагу, от которой зависела чужая судьба, рука его на мгновение дрогнула. Он увидел перед собой не формуляр, а лицо отца, осветившееся перед концом. И тихо, чтобы не услышал секретарь, произнес: - Ее нет больше. Есть только то, как мы живем.