Портрет, который не состарился: последняя ночь на Гровенор-сквер

Кольца. Только по кольцам его и узнали — по тем перстням, что он так любил вертеть на длинных белых пальцах в опере, за карточным столом, повсюду. Все остальное лгало. На полу лежал старик — нет, хуже старика: нечто иссохшее, сморщенное, с лицом, от которого лакей, поднявший фонарь, отшатнулся к стене и потом три дня не мог есть.

А на стене, в раме, улыбался юноша дивной красоты. Свежий, как утро. Такой, каким они все его помнили. Портрет и труп поменялись местами в последний раз — и остались так навсегда.

Полиция составила протокол. Полиция всегда составляет протоколы — это ее способ не думать. Написали: самоубийство. Что ж, отчасти верно. Человек всю жизнь убивал в себе одно и то же и в последнюю ночь наконец попал.

Лорд Генри Уоттон узнал обо всем наутро, за завтраком, из газеты. Он читал заметку дважды. Потом отложил лист, поглядел в окно, где над платанами Мэйфэра стоял жидкий лондонский свет, и произнес — вслух, хотя в комнате никого не было:

— Как это на него не похоже. И как это на него похоже.

Он, лорд Генри, всю жизнь коллекционировал парадоксы, как иные коллекционируют табакерки. И вот судьба поднесла ему последний, самый изящный: юноша, которого он научил бояться старости больше смерти, умер стариком, оставив по себе портрет вечной молодости. Прелестно. Просто прелестно. И совершенно невыносимо.

Впервые за много лет лорд Генри не докурил свою папиросу.

Он ведь любил его. Не так, как любят женщину или сына, — иначе, тоньше, эгоистичнее: как любят собственное отражение в чужой прекрасной жизни. Дориан был его теорией, ставшей плотью. Его афоризмом, который научился ходить, улыбаться и разбивать сердца. «Единственный способ избавиться от искушения — поддаться ему» — он сказал это когда-то в саду Бэзила, лениво, между двумя затяжками, желая только блеснуть. А мальчик услышал. И — поверил. Боже правый, он поверил.

Вот в чем беда со словами: бросишь их в воздух ради красного словца, а они возьмут да и упадут кому-нибудь прямо в душу, и прорастут там, и дадут плоды — такие, что после уж и не рад.

Бэзил Холлуорд. О нем тоже вспомнилось — о художнике, что написал этот проклятый холст и потом бесследно исчез, отбыв будто бы в Париж. Никто не искал его всерьез. Живописцы имеют право пропадать. Но лорд Генри теперь, глядя в остывший камин, начинал догадываться, отчего Дориан в тот последний год так бледнел при одном упоминании этого имени.

Он отогнал догадку. Отогнал легко, как отгонял все неприятное, — движением бровей. Знать наверное — вульгарно. Джентльмен довольствуется подозрением.

Что до портрета, то его вынесли из запертой комнаты под самой крышей, той, где прошло детство Дориана, среди пыли и зачехленной мебели. Внесли в гостиную. И тут случилось странное. Люди, помнившие Дориана Грея, глядели на юное лицо в раме — и не могли смотреть долго. Красота эта была теперь непристойна. Она сияла над телом, которое искупило ее всеми мыслимыми грехами, и сияние это было хуже любого уродства, ибо ничего не знало и ничего не помнило.

Наследников не нашлось. Дом на Гровенор-сквер пошел с молотка. А портрет...

Портрет купил один собиратель — за бесценок, ибо имя автора, Бэзила Холлуорда, к тому времени изрядно потускнело. Собиратель повесил его у себя в галерее, между итальянской мадонной и голландским натюрмортом с дичью, и гости хвалили мастерство и особенно — глаза. «Как живые», — говорили гости. Хозяин раскланивался.

Он не знал одного. Темными зимними вечерами, когда галерея пустела и гас последний рожок, юноша на холсте, случалось, менялся в лице. Не сильно. Едва-едва. Тень пробегала у губ, будто там пыталась родиться морщина — первая морщина совести, которой при жизни у оригинала так и не завелось.

Но к утру все разглаживалось. Полотно ведь тоже усвоило урок своего героя: живи как хочешь, греши как хочешь, а к завтраку изволь явиться свежим.

Лорд Генри до этого не дожил. Он умер несколькими годами позже, в клубе, в кресле, с недочитанным французским романом на коленях, — умер, как и жил, красиво и никого не побеспокоив. Говорят, последними его словами было замечание о том, что закат нынче безвкусно ярок. Природа, сказал он, положительно начинает подражать плохой живописи.

И закрыл глаза. И был, надо полагать, прав — он ведь почти всегда бывал прав, кроме того единственного случая, когда научил мальчика жить. Но об этом случае он предпочел не вспоминать даже под конец. Джентльмен, как известно, никогда не признает своих ошибок вслух. Он просто уносит их с собою — туда, где ни портреты, ни парадоксы уже никого не спасают и никого не губят.