Помянуть по-соседски

Смотритель лесопарка знает свои тропы наизусть — на ощупь, в темноте, по запаху прелого листа. Тридцать лет я мету дорожки Битцы, той, что в Ясеневе спускается оврагами к прудам. Знаю каждую скамейку. Знаю, где летом пахнет липой, а где — тиной. И знаю, куда осенью проваливается ноябрьская темнота: в коллектор, в тот бетонный зев у Верхнего пруда, где ливневка уходит под землю и урчит, как пустой желудок.

Меня зовут Пал Палыч. Я подметаю то, что оставляет город.

Битца — она обманчивая. Днем — гуляют мамочки с колясками, бегают собачники, кто-то жарит шашлык у Чертановских склонов. Красиво. Клены по осени горят так, что глазам больно. А отойди на триста метров от асфальта, вглубь, в овраги, — и все. Тишина. Стволы стоят частые, серые, и меж ними тропки, которых нет ни на одной карте. Люди в этих оврагах теряются. Не насовсем, обычно, — поплутают и выйдут. Обычно.

Люблю я по утрам термос с цикорием — кофе мне доктор запретил, сердце. Цикорий горчит землей, зато честно. Сяду на свою скамейку у пруда, налью крышечку, и слушаю, как парк просыпается: сначала воронье, потом первый бегун, потом старики.

Старики — отдельная моя родня. Пенсионеры, что ходят сюда годами. Кто на лавочке газету читает, кто «Приму» смолит, кто просто сидит, глядя в воду. Я их всех знаю по именам. Знал.

Есть в парке человек. Приветливый.

Не старый, крепкий, лицо доброе, открытое. Всегда с бутылкой — не пьяница, а так, «помянуть». Подсядет к одинокому старику: «Слыхал, у меня собака сдохла, друг единственный. Давай помянем? И партийку в шахматы, а? У меня доска с собой». Доску он и правда носит — складную, потертую. Расставит фигуры у самого коллектора, нальет, и они играют. Он и старик. Я издали видел не раз.

А потом старик перестает приходить.

Сначала я думал — ну, дело житейское. Возраст. Один слег, другой к детям переехал, третий помер тихо дома. Битцевские старики — народ ветхий. Но их становилось меньше как-то дружно. Пахом с Одиннадцатой перестал. За ним — дядя Гриша, что всегда меня хлебом угощал. За ним — Матвеевна, единственная бабка в этой компании. И каждого перед тем, как исчезнуть, я видел за той складной доской. У коллектора. С приветливым.

В тот ноябрьский вечер я домел до Верхнего пруда затемно. Фонари в глубине парка не горят — вечно их бьют. Только луна лежала на воде плоским пятном. И приемник в кармане ватника ловил что-то сквозь треск, надрывное, осеннее:

«Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами...»

У коллектора горел огонек сигареты. Двое. Он и мой сосед по подъезду — Егорыч, что вчера обмолвился: «познакомился, Палыч, с хорошим человеком, шахматист, звал помянуть». Я хотел окликнуть. Помахать. Но что-то — мерзкий холодок под ребрами — держало меня в тени кленов.

Егорыч наклонился над доской. Думал над ходом. А приветливый встал у него за спиной. Медленно. И посмотрел не на доску — в бетонный зев коллектора. Прикинул что-то. И поднял руку.

В руке был не ферзь.

Я заорал. Не помню что — какое-то «Э-эй!», хриплое, из нутра. Приветливый обернулся на голос — резко, всем телом. И на секунду луна легла ему на лицо. Доброе, открытое лицо, только глаза — пустые, как две дырки в шахматной доске, куда проваливаются фигуры.

Егорыч вздрогнул, обернулся тоже, глупо моргая, — и этим себя спас, наверное. Приветливый опустил руку. Улыбнулся широко, по-соседски.

— О, смотритель! — крикнул он через пруд, весело. — Не спится? Иди к нам, помянем! У меня и третья стопка есть, я как знал. Иди, Пал Палыч. Партийку сыграем. Я почти доиграл, понимаешь? Клетки закрываю. Одна осталась. Угловая.

И тут я понял, отчего мне все эти годы было не по себе от его доски.

Он не в шахматы играл. Он считал. Восемь на восемь. Шестьдесят четыре клетки. И каждая исчезнувшая — Пахом, дядя Гриша, Матвеевна — была ходом. Клеткой, которую он закрыл.

— Иди, — повторил он ласково, и шагнул от коллектора в мою сторону, через лунное пятно. — Тебе как раз угловая. Ты же всех тут знаешь, Палыч. Всех до одного. Некому будет мести, когда доска сойдется. Иди.

Я схватил Егорыча за рукав и потащил к асфальту, к фонарям, к людям, — а сзади хрустели шаги по мерзлому листу, неспешные, уверенные, шаги человека, у которого впереди целая вечность и одна незакрытая клетка.

Егорыча я довел до подъезда. Милиции сказал — не поверили толком, походили, поискали, нашли у коллектора пустую бутылку да рассыпанные шахматы. Фигуры лежали в грязи. Я пересчитал. Одной не хватало.

Угловой.

Теперь я мету свои тропы только засветло. А по ночам сижу дома, у окна, и смотрю во двор, где стоят голые клены Битцы, черные на сером небе. И иногда мне кажется, что внизу, под фонарем, кто-то расставляет на скамейке складную доску. И ждет. Терпеливо. Пока смотритель, который знает всех, выйдет мести.