Полночь в семнадцатом нумере: Продолжение «Пиковой дамы»

Прошло два года. Петербург забыл о Германне — так же быстро, как забывает о всяком, кто выбывает из его блестящей, безжалостной карусели. Правда, за карточными столами ещё иногда вспоминали странную историю инженерного офицера, проигравшего рассудок вместе с состоянием, и кто-нибудь из молодых непременно замечал, что это отличный сюжет для повести. Но затем разливали шампанское, сдавали новые карты, и Германн снова растворялся в петербургском тумане.

В Обуховской больнице его перевели из семнадцатого нумера в двадцать третий — нумер поменьше, похуже, подальше от окна. Доктора давно оставили попытки его лечить. Германн по-прежнему не отвечал ни на какие вопросы, бормотал свою вечную формулу и, казалось, не замечал ни смены времён года, ни лиц, мелькавших перед ним.

Однако смотритель больницы, старый финн по фамилии Гранберг, клялся, что по ночам Германн меняется. Что он встаёт с кровати, подходит к стене и водит по ней пальцем, словно чертит карточные масти. Что иногда он смеётся — тихо, страшно, как человек, которому открылась шутка, слишком жестокая для живых.

— Он разговаривает с кем-то, — говорил Гранберг ночному сторожу, и тот крестился.

Ротмистр Томский, давно женатый на княжне Полине и давно растративший половину её приданого, зашёл однажды в клуб на Морской. Там он встретил молодого офицера по фамилии Нарумов — того самого, за чьим столом два года назад была рассказана история о трёх картах графини.

— А знаешь ли ты, — сказал Нарумов, наливая вино, — что твоего Германна навещает некая дама? Каждый четверг, в сумерки. Приезжает в закрытой карете, лица не кажет. Платит смотрителю золотом.

Томский побледнел.

— Откуда тебе это известно?

— Мой кузен — полковой лекарь. Он бывает в Обуховской. Он видел эту карету. И слышал, что после её визитов Германн делается тих и молчит целый день — даже формулу свою не бормочет.

Томский допил вино и ничего не сказал. Но в карете, по дороге домой, он долго глядел в окно на заснеженные улицы, и мысли его были нерадостны.

Он знал — или, вернее, подозревал, — кто эта дама. И это знание жгло его, как карта, помеченная ногтем шулера.

III

Лизавета Ивановна — теперь она носила фамилию мужа, Реутова, — действительно бывала в Обуховской больнице. Но не каждый четверг, а каждую среду; Нарумов ошибся на один день, что простительно человеку, путающему масти в вольтах.

Она садилась на стул возле кровати Германна и молчала. Иногда она приносила горячий бульон, который он не ел. Иногда — чистые рубашки. Сиделка, получавшая от неё рубль серебром за молчание, деликатно уходила в коридор.

Зачем она ходила? Лизавета Ивановна сама не могла бы ответить на этот вопрос с полной ясностью. Она жила хорошо — муж был добр, дом устроен, бедная родственница, которую она воспитывала, оказалась тиха и услужлива. И всё же что-то мучило её, что-то незавершённое, как страница, вырванная из книги на самом интересном месте.

Германн когда-то писал ей письма. Она помнила их наизусть. «Вы — ангел мой...» Это были чужие слова, переписанные из немецкого романа, — она узнала это потом. Но тогда, в тот вечер, когда она впервые впустила его через заднюю дверь и вела по тёмной лестнице мимо спальни графини, — тогда эти слова казались ей единственной правдой в мире, полном лжи и притворства.

Он обманул её. Он использовал её, чтобы добраться до старухи. Но обманутая женщина — не то же, что женщина, переставшая помнить.

В один из мартовских вечеров, когда солнце уже село, но сумерки ещё не сгустились в темноту, Германн заговорил.

Лизавета Ивановна привычно сидела у его кровати. За окном каркали вороны. Германн лежал на спине, глядя в потолок, и губы его шевелились в обычной беззвучной литании: тройка, семёрка, туз...

И вдруг он повернул голову и посмотрел на неё. Глаза его — чёрные, блестящие — были совершенно ясны. Так мог бы смотреть человек, пробудившийся от долгого, тяжёлого сна.

— Лизавета Ивановна, — сказал он.

Она вздрогнула так, что едва не опрокинула стул.

— Вы... вы меня узнаёте?

— Я всегда вас знал, — сказал Германн. Голос его был хриплым от двух лет молчания, но речь — ясна и точна, как в прежние времена. — Я знаю, что вы приходите ко мне. Я слышу ваши шаги в коридоре. У вас лёгкий шаг, но левый каблук чуть стучит — он плохо прибит.

Лизавета Ивановна прижала руку к груди. Сердце её билось так, словно хотело проломить рёбра.

— Я должен сказать вам кое-что, — продолжал Германн. — Три карты. Тройка, семёрка, туз. Графиня не солгала. Карты были верны.

— Но вы проиграли...

— Я не проиграл. Я выиграл дважды — тройкой и семёркой. Но на третьей ставке вместо туза выпала дама. Пиковая дама. Она подмигнула мне, Лизавета Ивановна. Она подмигнула мне и усмехнулась. Это было лицо графини.

Лизавета Ивановна молчала. Она слышала эту историю прежде, от Томского, от других. Но из уст самого Германна она звучала иначе — не как анекдот, а как исповедь.

— Я понял потом, — сказал Германн, и голос его стал тише. — Здесь, в этих стенах, у меня было время понять. Секрет графини был настоящим. Три карты действуют. Но есть условие, о котором граф Сен-Жермен ей не сказал. Или сказал, да она забыла. Или помнила, да не передала мне.

— Какое условие?

Германн приподнялся на кровати. Лицо его, исхудалое, с запавшими щеками и нездоровым блеском в глазах, было страшно в полумраке палаты.

— Три карты открываются только тому, кто ничего не хочет для себя. Графиня в молодости проиграла не свои деньги — деньги мужа. Она играла не из жадности, а из отчаяния. И карты повиновались ей. Но когда я пришёл к ней — я хотел денег. Я хотел их для себя, для своей гордости, для своего холодного, немецкого расчёта. И дама пик — это было возмездие. Не за то, что я узнал секрет, а за то, зачем я его узнал.

Он откинулся на подушку. Глаза его стали мутнеть, как вода, в которую бросили горсть песка.

— Тройка... семёрка... — забормотал он. — Тройка...

— Германн! — позвала Лизавета Ивановна.

Но он уже не слышал. Краткое окно рассудка закрылось, и безумие снова затопило его, как прилив затапливает песчаную отмель.

Лизавета Ивановна вышла из больницы на мартовский ветер. Руки её дрожали. Она села в карету и велела ехать домой, но на полпути передумала:

— К Летнему саду.

Она ходила по аллеям, не замечая холода. Слова Германна звучали у неё в голове: «Три карты открываются тому, кто ничего не хочет для себя».

Она думала о старой графине — злой, капризной, ничтожной старухе, превратившей её юность в каторгу. И о молодой графине — красавице, которая однажды в Париже поставила на карту всё — и выиграла. Не для себя. Для мужа, которого, быть может, даже не любила, но за которого отвечала перед Богом и людьми.

«Странная мораль, — подумала Лизавета Ивановна, кутаясь в шаль. — Странная и жестокая. Как всё в этом городе».

Она вернулась домой, поцеловала мужа, проверила уроки воспитанницы и легла спать. Во сне ей приснились карты — они сыпались с потолка, как осенние листья, и на каждой было нарисовано лицо: графиня, Германн, она сама. Пиковая дама улыбалась.

Больше она в Обуховскую больницу не ездила.

А Германн прожил ещё двенадцать лет. Он умер тихо, во сне, в апреле 18** года. Смотритель, заглянувший утром в двадцать третий нумер, нашёл его с улыбкой на лице — первой за все эти годы. Правая рука мертвеца была вытянута вперёд, и пальцы его были сложены так, словно он держал карту.

На столике у кровати лежал огрызок грифеля и клочок обёрточной бумаги. На бумаге было написано неровным, дрожащим почерком:

«Она простила».

Кого он имел в виду — графиню, Лизавету Ивановну или пиковую даму, — осталось неизвестным.

Впрочем, не исключено, что это были одно и то же лицо.