Полночь читает профили

Приложение называлось «Полночь». Ни в App Store, ни в Google Play его не было — ссылку мне скинула Ленка с работы, поздно, в третьем часу, одним сообщением без объяснений: «Только не смейся». Я и не смеялась.

Мне было тридцать четыре. Я жила на Петроградской, в квартире с потолками четыре метра и трещиной на них, похожей на реку Оккервиль, и последний раз кто-то трогал меня за руку так, чтобы это что-то значило, — на выпускном. Матмех. Куртка чужая, снег, Ленинский проспект гудит троллейбусами. С тех пор — работа, кот, овсянка.

Анкета попросила не имя.

Анкета попросила описать то, чего я боюсь больше всего. Я сидела, грела пальцы о кружку — чай остыл, впрочем, он и горячим был так себе, пакетик третьей заварки, — и написала правду. Что боюсь однажды понять: меня никто и никогда не разглядит. Не заметит. Пройдет мимо, как мимо фонарного столба.

Телефон подумал секунду. Экран мигнул багровым.

«Он разглядит. Он только и делает, что разглядывает».

Первая анкета выпала сразу. Без фотографии — вместо нее темный прямоугольник, будто снимок сделали в комнате без единой лампы. Имя: Костевой. Возраст: «дольше, чем вам будет удобно». Расстояние: 400 метров.

Четыреста метров. Это где-то у Введенской, у той булочной, где по утрам пахнет так, что хочется плакать.

Я должна была удалить эту дрянь. Любой нормальный человек удалил бы.

Я написала: «Привет».

Ответ пришел не в чате. Ответ пришел в дверь — три раза, негромко, костяшками. Я жила на пятом этаже, без лифта, домофон внизу был сломан с ноября. Никто не мог просто так подняться и постучать. Кот выгнулся дугой и утек под диван, будто его сдуло.

Я подошла к двери. Не открыла — что я, дура. Прижалась глазом к глазку.

Лестница пустая. Лампочка на площадке — та, что перегорела еще весной, — горела. Ровным, желтым, честным светом. А человека не было.

— Вы близко смотрите, — сказали из-за двери. Голос — низкий, спокойный, с какой-то трещинкой, как половица под ногой. — Отойдите на шаг. Так вам будет спокойнее, а мне видно лучше.

— Кого видно?

— Вас. Всю. Я же для этого и пришел.

Я отошла. Сама не понимая зачем. Может, потому что тридцать четыре года меня никто не хотел видеть всю.

***

Мы гуляли по ночам. Только по ночам — днем его, как он сказал, «неудобно носить». Первый раз я испугалась выйти, второй — вышла.

Он ждал у арки на Большой Пушкарской. Высокий, в длинном пальто не по сезону, лицо — я до сих пор не могу собрать его лицо в памяти, оно растекается, стоит закрыть глаза. Помню глаза. Темные до самого дна, и в них — два крошечных фонаря, будто отражение улицы, которой рядом нет.

Мы шли на Каменноостровский, потом сворачивали к Кронверкской, к деревьям парка, где даже летом темно и сыро. Он знал город так, как я не знала, прожив тут всю жизнь. Показывал мне двор, где в блокаду прятали иконы. Подворотню, в которой — «вот здесь, встаньте» — если встать и молчать, слышно, как под мостовой все еще течет засыпанная речка. Я встала. Я слышала.

— Что ты такое, — спросила я на Троицком мосту.

Внизу Нева тащила черную воду, и огни Петропавловки дрожали в ней, разбитые.

— Я тот, кто остается, — сказал он. — Когда все уходят — с работы, из отношений, из жизни, — кто-то же должен остаться и смотреть, как гаснет свет в окнах. Я остаюсь. Меня много где не хватает, Рита. Но там, где я есть, — я весь.

Он взял мою руку. Пальцы холодные, но не мертвые — прохладные, как дверная ручка зимой, к которой прирастаешь на секунду.

В груди что-то дернулось. Как рыба на крючке.

— Это не по-настоящему, — сказала я. Голос дрожал. — Ты в приложении. Приложения не бывает. Я тебя выдумала.

— Тогда почему тебе тепло? — спросил он и поднес мою ладонь к своим губам, не целуя, просто держа у самого рта, дыша. Дыхание было. Прохладное, но было. — Выдумки не греют.

Мне было тепло. Впервые за — не помню сколько. Три года? Пять? Кто считал.

***

Ленка перестала выходить на связь на второй неделе.

Я написала ей — про Костевого, про прогулки, про то, что впервые за долгое время не хочу спать одна, хотя мы даже… ничего. Просто рядом. Просто он смотрит, а я — существую.

Ответ пришел через день. С Ленкиного номера, но не Ленкиным языком.

«Спроси у него, что случилось с той, кому он нравился до тебя. Спроси, куда я делась».

Я похолодела. Мерзкий сквознячок под ребрами.

В ту же ночь он пришел без стука. Я проснулась оттого, что в комнате кто-то дышит, — и он сидел на краю кровати, спиной ко мне, и смотрел в окно, за которым горел единственный фонарь на весь наш темный, сонный переулок.

— Ты слышала про Лену, — сказал он, не оборачиваясь. Не вопрос.

— Где она?

— Здесь. — Он наконец повернулся, и два фонаря в его глазах стали ярче. — Со мной. Она попросила, чтобы ее кто-нибудь наконец увидел. Всю. Я увидел. — Пауза. Половица скрипнула, хотя он не двигался. — Понимаешь, Рита, когда я смотрю на человека по-настоящему, целиком, до дна, — человек больше не может смотреть ни на кого другого. И тогда он приходит ко мне. Насовсем. Это не жестокость. Это — единственный способ никогда больше не быть одной.

Я села в постели, натянув одеяло к горлу.

— Я не хочу насовсем.

— Хочешь. — Он улыбнулся, и это было — страшно и нежно одновременно, так нежно, что я чуть не заплакала. — Ты написала в анкете, чего боишься. Что тебя никто не разглядит. Я — единственный, кто может пообещать, что больше никогда. Никогда, слышишь. Разве это не то, о чем ты просила?

Он протянул руку. Прохладную дверную ручку. Порог.

В телефоне на тумбочке сам собой засветился экран. «Полночь» открыла новую анкету. Без фото. Имя — мое. Расстояние: 0 метров.

— Один шаг, — сказал он тихо. — И тебя увидят навсегда.

За окном фонарь мигнул. Раз. Другой.

Я до сих пор не знаю, взяла я его за руку или нет. Помню только тепло. И то, что утром квартира была пуста — кот, чашки, трещина-река на потолке. И ни одного пропущенного звонка.

А в «Полночи», если открыть ее сейчас, поздней ночью, третьим часом, есть анкета без фотографии.

Имя: Рита.

Расстояние: столько, сколько вам будет удобно.