Погремушка

Гриша подвёз. Белый «Роллс-Ройс» остановился у крыльца диагностического центра «Гиппократ+» — название через плюс, будто от плюса станет лучше. Из динамиков ещё тянулся Кричевский, что-то про ветер, про волю, про маму. Гриша крутил золотую цепь на пальце и щурился.

— Зайдёшь, скажешь: на МРТ. Поясничный отдел. Оплачено. И не дёргайся там — лежи смирно. Полчаса, и свободен.

Вася кивнул. ВАСЯ — так и было набито на фалангах, синим, кривовато, в девяносто третьем, на шконке в Бутырке, иголкой от кассетника. Четыре буквы — а сколько разговоров. «Вася — это Василий?» Нет. Не Василий. И не Вадим. Просто — Вася. Так положено.

Он вышел из машины, и мартовский ветер ударил в грудь. Под курткой, под тельняшкой — Сталин слева, Ленин справа. Два портрета, один мастер, 1996-й, лагерь в Коми. Сталин получился похожим. Ленин — так себе. Похож на дядю Колю из соседнего барака. Но кого это когда-то волновало.

Золотой зуб кольнул — на холоде всегда. Он сплюнул и вошёл.

Регистратура. Девочка в очках подняла глаза, увидела наколотые пальцы, опустила глаза обратно. Профессионально. Вася оценил.

— Фамилия?
— Кротов.
— Направление?
— Оплачено. МРТ.
— Поясничный?
— Ага.

Она протянула бумажку. Бумажка спрашивала: есть ли в теле металлические предметы, кардиостимуляторы, импланты.

Вася прочитал. Потом ещё раз.

Металлические предметы.

Зуб. Золотой зуб — это ладно, золото не магнитится. Он где-то слышал. Или врал себе, что слышал. Так бывает — додумываешь факт, потому что он удобный.

А вот другое.

Шарики.

Три штуки. Под кожей. Там, внизу. Это ещё из первой ходки, девяносто первый, ИК-6. Оргстекло. Не металл. Вроде бы. Пацаны говорили — оргстекло. Но пацаны много чего говорили. Пацаны говорили, что Союз не развалится, что доллар не перешагнёт тысячу, что Лёха Бурый с третьего отряда не стукач. Три из трёх — мимо.

Он поставил галочку: нет. Нет металлических предметов.

Рука дрогнула. Чуть-чуть. Как чифирнул на пустой желудок.

***

Кабинет МРТ оказался в подвале. Разумеется. Подвал — это как фирменный стиль российской медицины: всё важное прячут вниз, к трубам.

Аппарат стоял посередине комнаты и был похож на... Вася не знал, на что. На гроб, положенный боком и раскрытый навстречу. На тоннель. На пасть. Белый, гладкий, с логотипом Siemens. Немцы. Немцы — это хорошо. Немцы делают надёжно.

— Ложитесь, — сказал техник. Парень лет двадцати пяти, рыжий, с бейджиком «Антон». — Руки вдоль тела. Не двигаться. Будет громко — это нормально. Вот наушники.

Вася лёг. Стол поехал. Потолок тоннеля — в двадцати сантиметрах от носа. Белый пластик. Где-то гудел вентилятор. Или не вентилятор. Что-то гудело.

— Начинаем, — сказал голос Антона из динамика.

Гул нарастал. Нет — это не гул. Стук. Ритмичный, тяжёлый, как будто кто-то долбит кувалдой по рельсу. БАМ. БАМ. БАМ-БАМ-БАМ. Потом тишина. Потом снова — но уже другой ритм, быстрее, злее.

Вася закрыл глаза.

И тогда он почувствовал.

Сначала — тепло. Мягкое, почти приятное, внизу живота. Как в бане, когда плеснёшь на камни. Потом тепло стало жжением. Потом — движением.

Шарики двигались.

Медленно. Миллиметр, может два. Под кожей. Они ворочались, как просыпались — будто магнит тянул их, проверял на вкус и выплёвывал обратно. Туда-сюда. Туда-сюда.

Погремушка.

Звук родился изнутри тела. Не громкий — на грани слышимости. Тихий пластмассовый стук костяшек под кожей. Дрр-дрр. Дрр-дрр-дрр. Как детская игрушка. Как та погремушка, которую мать повесила над кроваткой в шестьдесят девятом; он, конечно, не помнил, но фотография была — жёлтая, с обкусанными краями, в альбоме, который сгорел в 2003-м вместе с хатой на Ворошилова.

Не забуду мать родную.

Так и набито. Поперёк живота, чуть выше пупка. Не забуду. Мать — забыл. Умерла в девяносто восьмом, пока сидел. Узнал через месяц. Написали. Конверт без обратного адреса, почерк соседки, три строчки: ваша мама, дата, похоронили на старом.

Шарики шевелились. Магнит гудел. БАМ-БАМ-БАМ.

— Антон, — сказал Вася. Негромко. Потом громче: — Антон!

Динамик молчал.

Стук продолжался, и теперь к нему добавилось другое. Вася не сразу понял что. Потом — понял.

Голос.

Тихий. Из самого аппарата; нет, из стен; нет — из-под кожи. Голос шёл оттуда, откуда шёл звук погремушки. Изнутри.

Голос пел.

Вася знал эту песню. Кричевский. «Мой друг уехал в Магадан». Но пел не Гарик. Пел кто-то другой. Женщина. Низко, гулко, с хрипотцой. Каждое слово — отдельно, как гвоздь в доску. Мой. Друг. Уехал.

Шарики задрожали сильнее. Теперь уже не тепло — боль. Тупая, пульсирующая, как нарыв. Вася стиснул зубы. Золотой зуб — шестёрка верхняя, левая — завибрировал. Отчётливо. Будто камертон кто-то щёлкнул.

Он хотел дёрнуться — тело не слушалось.

Он хотел позвать — горло пересохло.

На внутренней поверхности тоннеля — белой, гладкой, стерильной — появилось пятно. Вася уставился на него, потому что больше уставиться было не на что, а закрывать глаза он больше не хотел. Пятно было тёмным, с чёткими краями, и оно двигалось. Не ползло — проявлялось, как фотография в растворе. Контуры. Усы. Прищур.

Сталин смотрел на него с потолка тоннеля.

Тот самый. С левой груди. С той же кривизной линии, с тем же дефектом на подбородке, где игла соскользнула, потому что мастер Чалый из третьего отряда выпил на полкружки чифиря больше нужного. Один в один.

Вася перестал дышать. Секунду. Две.

Пятно моргнуло.

Нет. Нет-нет-нет. Татуировки не моргают. Пятна на пластике не моргают. Это отражение? Блик? Тень от — чего? Он в тоннеле, один, свет ровный, теней нет, бликов нет.

Оно моргнуло снова. И рядом — второе пятно. Ленин. Тот самый, похожий на дядю Колю. Два портрета, два лица, два взгляда — сверху вниз, как на допросе.

Погремушка гремела всё громче. Дрр-дрр-дрр-дрр.

Голос пел. Не Кричевского уже — колыбельную. Ту самую. «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю». Мать пела. Или не мать — кто-то, кто знал, как она пела. Кто-то, кто был ближе. Кто-то, кто жил в тех шариках; в том золоте; в той синей краске под кожей фаланг — В, А, С, Я.

Стол дёрнулся. Вася поехал глубже в тоннель. Этого не должно быть — стол уже стоял в конечной позиции. Но он двигался. Сантиметр. Ещё. Тоннель сужался — или Вася расширялся — или это вообще не тоннель.

Свет мигнул. Погас. Включился — но другой: жёлтый, тусклый, как в бараке. Запах изменился. Не озон и не пластик — сырость. Бетон. Хлорка. Баланда.

Он был внутри.

Не аппарата — зоны. Стены тоннеля стали стенами коридора, и в конце коридора стояла дверь, и за дверью кто-то скрёбся, и погремушка гремела, гремела, гремела—

— Кротов! Кротов, вы меня слышите?

Свет.

Белый. Ровный. Потолок. Лицо Антона — рыжий, бейджик, очки на лбу.

— Готово. Вы уснули, что ли? Я вас зову две минуты.

Вася сел. Руки тряслись. Ноги — вата. Золотой зуб ныл.

— Всё нормально?
— Нормально.
— Результаты через час будут. Подождёте?

Вася кивнул. Встал. Пошёл в коридор. Сел на стул — пластиковый, оранжевый, из тех, что в «Ашане» по триста рублей.

Через час рыжий Антон вынес конверт. Снимки. Описание.

— Вот тут, — Антон ткнул пальцем, — поясничная грыжа, L4-L5. Небольшая. Ничего страшного. Но вот тут...

Он замолчал.

— Что?
— Артефакт какой-то. На снимке грудной клетки. Мы поясницу снимали, но грудь тоже в зону попала частично. Вот, смотрите.

Вася посмотрел.

На снимке МРТ — чёрно-белом, мутном, как подводная фотография — виднелись рёбра. Позвоночник. Лёгкие.

И два лица.

Не татуировки. Татуировки на МРТ не видны — это краска в дерме, магнитный резонанс её не ловит. Антон это знал. Вася — нет, но ему и не нужно было знать, чтобы понять: это не краска.

Два лица. Внутри грудной клетки. Между рёбрами. Сталин — слева. Ленин — справа. Чёткие, детальные, будто выросшие из кости.

— Это... бывает? — спросил Вася.

Антон не ответил. Он смотрел на снимок с выражением человека, который только что увидел, как его кот заговорил по-немецки.

— Я покажу рентгенологу, — сказал он наконец. — Подождите.

Вася ждать не стал. Забрал снимок, сунул в карман куртки и вышел.

На крыльце стоял «Роллс-Ройс». Гриша курил, привалившись к капоту. Из открытого окна — Кричевский. «Мой друг рисует на стене...»

— Ну чё?
— Грыжа.
— И всё?
— И всё.

Гриша кивнул. Сел за руль. Вася — рядом. Машина тронулась. Кричевский пел. Мартовский ветер задувал в щель окна.

Шарики под кожей молчали.

Но снимок в кармане — Вася чувствовал его сквозь ткань — был тёплым. Как живой. И где-то внутри, под рёбрами, между Сталиным и Лениным, в той щели, которая на снимке выглядела как рот, — что-то шевелилось.

Тихо.

Дрр.

Дрр-дрр.