Поэт спас флаг Франции, а на выборах набрал 0,3%: что не так с Ламартином?

25 февраля 1848 года. Парижская ратуша гудит, как растревоженный улей, а на лестнице стоят люди с ружьями и чёрными от пороха лицами. Требование одно: долой трёхцветное знамя, даёшь красное. И вот выходит человек в чёрном сюртуке. Не генерал. Не трибун. Поэт.

Он их уговорил. Говорил, по рассказам, чуть ли не весь день, и к вечеру толпа сдалась. Красный флаг, объяснял он, только и объехал что Марсово поле, обмакнутый в кровь народа, а трёхцветный обошёл весь мир — вместе с именем и славой отечества. Попробуйте-ка так с вооружённой толпой. Без микрофона, без пресс-службы, без охраны.

А десять месяцев спустя Франция выбирала президента. Альфонс де Ламартин получил около семнадцати тысяч голосов. Это примерно 0,3 %. Победил племянник Наполеона — человек, чья главная заслуга заключалась в фамилии.

Вот такая у нас сегодня тема: 236 лет назад, 21 октября 1790 года, в бургундском Маконе родился тот, кого однажды носили на руках, а потом забыли так основательно, что школьники путают его с кем-нибудь из соседних романтиков.

Начало было вполне типичным для мелкого роялиста. Семья небогатая, но с гербом; детство в деревне Мильи, среди виноградников; мать — набожная и строгая, с которой он потом всю жизнь выяснял отношения (стихами, конечно). Иезуитский коллеж, Италия, неаполитанские увлечения — одно из них он позже превратил в трогательную повесть о девушке с табачной фабрики, «Грациелла». Насколько там правда, а насколько литература — спросите у самого автора; он бы, пожалуй, улыбнулся и не ответил. После Реставрации — недолгая служба в королевской гвардии, скука смертная, и тут в его жизнь входит женщина.

Жюли Шарль. Чахоточная, красивая, замужем за физиком Жаком Шарлем — тем самым, что поднимал в небо первые водородные шары. Они познакомились на водах в Экс-ле-Бен осенью 1816-го; он ждал её на следующее лето, она не приехала — слегла, а в декабре 1817-го умерла. Ламартин сидел на берегу озера Бурже, где они встречались, и писал «Озеро»: «О время, остановись!..» Строки, которые во Франции знал наизусть каждый, кто хоть раз влюблялся и страдал. Жюли в его книгах стала Эльвирой.

«Поэтические медитации» вышли в марте 1820 года — тонкая книжка, двадцать четыре стихотворения. И грянуло. Французская поэзия до того момента напоминала хорошо вышколенный оркестр, где каждый играл по нотам Буало: риторика, мифологические декорации, холодная гармония. А тут — живое «я», которое плачет, сомневается, разговаривает с Богом и с озером, причём не в мундире, а, так сказать, в домашних тапочках. Виктор Гюго со своими «Одами» появится двумя годами позже; Мюссе, Нерваль и все прочие — потом. Первым был он.

Дальше жизнь шла как по маслу — вернее, делала вид. Женитьба на англичанке Мэри-Энн Берч (с приданым, что кстати), дипломатические посты во Флоренции и Неаполе, в 1829-м — кресло в Академии. Потом Восток: паломничество в Святую землю в 1832 году, с женой и маленькой дочерью Жюлией. В Бейруте девочка заболела и умерла. Ламартин вернулся другим человеком, пожалуй, и поэтом тоже другим — всё больше о Боге, о судьбе, о человечестве в целом.

Из этого вырос «Жослен» (1836). Роман в стихах, подан как дневник сельского священника. Альпы, Революция, молодой семинарист прячет в горной пещере беглеца — а беглец оказывается девушкой. Любовь, долг, сутана; расставание на годы; встреча — у её смертного ложа. Читатели рыдали пачками. Папская цензура внесла поэму в Индекс запрещённых книг в том же году (лучшая реклама, какую только можно купить за ноль франков). Спустя два года он выпустил «Падение ангела», совсем уж космическую штуку, и тут публика вдруг заскучала.

Зато в 1847-м случилась «История жирондистов» — гигантский исторический бестселлер, написанный языком, от которого щёки пылали. Говорят, она сделала для февральской революции больше, чем иная баррикада: Париж прочитал о героях 1793 года и захотел повторить. Повторили. Ламартин оказался министром иностранных дел Временного правительства — фактически его лицом, — отменил смертную казнь за политические преступления и разослал европейским державам манифест о мире. Красивый жест. Красный флаг, как мы помним, тоже его работа. А голосов не хватило.

Как же так? Просто он был оратором, а не политиком. Толпу он чувствовал кожей (минут за десять мог перевернуть настроение зала), а вот расклад сил в стране — нет. Крестьяне хотели порядка и имя Бонапарта, рабочие — хлеба и республики посуровее, буржуа — чтобы все вообще успокоились. Поэт не нужен был никому из трёх.

Дальше — самая горькая часть. Огромные долги: родовые замки, виноградники, привычка жить широко и раздавать деньги. Ламартин принялся писать, как каторжный: ежемесячный «Курс литературы» на двадцать с лишним лет, исторические труды, мемуары, газеты — всё ради того, чтобы кредиторы отвязались. Качество, понятное дело, плавало. В 1867-м государство выделило ему «национальную награду» — по сути, милостыню от благодарной родины. Умер он в Париже 28 февраля 1869 года, почти в нищете.

И всё-таки влияние никуда не делось. Музыка в стихе — вот его настоящее наследство: Верлен, а за ним символисты учились именно у этой плавной, текучей интонации. Лист назвал цикл фортепианных пьес «Религиозные и поэтические гармонии» по сборнику Ламартина, а симфоническая поэма «Прелюды» вдохновлена его «Новыми медитациями». Личный голос в лирике, открытая боль, разговор с природой как с собеседником — всё это тянется оттуда, из 1820-го.

И маленькое послевкусие. Мы любим писателей, которые победили. Ламартин победил один раз — перед толпой, с трёхцветным флагом в руках. Больше, кажется, ему и не требовалось.