Поддержка

Тимофей Ильич денег на ветер не бросал. Копейку знал в лицо — каждую, поименно. Потому, когда в банковском приложении (внучка завела, будь оно неладно) выскочила строчка «Списано 599 ₽. Подписка Плюс», Тимофей Ильич сел. Не на стул. Просто сел, где стоял, на табурет у окна.

Пятьсот девяносто девять. За что?

За воздух. За «Плюс». За то, чего он в глаза не видел и руками не трогал. Позвонил внучке.

— Настя. Что за плюс?

— Дед, ну это подписка. Кино там, музыка, доставка со скидкой. Я тебе подключала, помнишь? Не хочешь — отмени, там три кнопки.

Три кнопки. Она сказала это легко, будто про три ступеньки на крыльцо. А он потом сорок минут по этим кнопкам блуждал, как по чужой деревне в потемках, и все выходил не туда — то на музыку, то на какую-то книгу про успех, то опять на самое начало, где его весело поздравляли, что он теперь «в Плюсе».

Не хотел он быть в плюсе. Хотел свои пятьсот девяносто девять обратно.

Внизу экрана, синеньким, светилась надпись: «Поддержка. Напишите нам». Тимофей Ильич поплевал на палец — по стариковской привычке, хоть плевать тут было и незачем, — и ткнул.

«Здравствуйте! Меня зовут Кристина. Я на связи и помогу вам 🙂».

— Здравствуй, Кристина, — сказал Тимофей Ильич вслух и стал печатать. Одним пальцем. Медленно, как гвозди забивал. — Списали с меня деньги за плюс. А я его не просил. Верни.

Ответила Кристина мгновенно. Слишком мгновенно для живого человека, но Тимофей Ильич про это еще не думал.

«Спасибо за обращение! Чтобы я могла помочь, уточните, пожалуйста, суть вашего вопроса».

— Дык я и говорю. Пятьсот девяносто девять. За воздух.

«Я вас не совсем поняла. Опишите проблему подробнее».

Тимофей Ильич крякнул. Описал подробнее. Про то, как внучка Настя завела ему телефон, а в телефоне — цельный муравейник, и все копошится, все чего-то просит, все лезет к его пенсии, как воробьи к рассыпанному пшену.

«Понимаю ваше беспокойство! Оформить возврат можно в разделе „Мои подписки“. Что-нибудь еще?»

— Да я в этом разделе, Кристина, полчаса как крот рылся! Нету там ничего. Или я слепой, или оно спряталось.

«Я вас не совсем поняла 🙂».

Вот тут Тимофея Ильича и повело. Есть у нашего человека такая струнка: пока с ним по-казенному — он терпит. А как почует, что перед ним не человек, а болванчик заводной, — так его и разбирает поговорить с болванчиком по душам. Из чистого, можно сказать, научного интереса.

— Слышь, Кристина. А ты живая?

Пауза. Секунды три. Потом:

«Я всегда рада помочь! Расскажите, что случилось».

— Ага. Значит, машина. — Тимофей Ильич откинулся на табурете и заговорил уже не пальцами, а как есть, вслух, а палец сам догонял слова. — Ну слушай, машина. Раз ты все одно железная и обиды не держишь.

И пошло.

Рассказал он Кристине, как схоронил в позапрошлом году свою Полину Гавриловну. Как в дому стало тихо — не пусто, а именно тихо, будто из комнат вынесли весь звук и забыли занести обратно. Как сын зовет в город, а он не едет: там, в городе, даже воздух платный, вон, за плюс какой-то дерут. Как внучка Настя — золото, а не девка — навставляла ему в телефон помощников, чтоб деду не скучно было. А от помощников этих одна суета да списания.

«Спасибо, что поделились! Могу я еще чем-то помочь?» — отозвалась Кристина через минуту.

— Можешь, — сказал Тимофей Ильич. — Ты слушай дальше.

И рассказал, как варит по утрам одну чашку, а раньше варил две. Как рука сама тянется за второй кружкой, а второй кружки — не надо. И стоит она, эта лишняя кружка, на полке, чистая, и глядит.

Про кружку он никому не рассказывал. Ни сыну, ни Насте, ни соседу Егорычу. А железной Кристине — рассказал. Ей ведь все равно. Ей не жалко, она не заплачет и в глаза потом с этой своей жалостью заглядывать не станет.

Экран помолчал. Долго помолчал — минуты две. Тимофей Ильич даже решил, что сломал он казенную машину своей кружкой, перегрел ей нутро.

А потом побежали буквы. Не сразу все, а по чуть-чуть — будто на том конце кто-то печатал. Одним пальцем.

«Тимофей Ильич. Деньги я вам сейчас верну, тут и правда наша недоработка, подписку сам робот продлил, вы не виноваты. Меня по-настоящему Кристина зовут, я не машина, машина у нас до этого отвечала. У меня смена до восьми. А вы вторую кружку не убирайте. Пусть стоит».

Тимофей Ильич снял очки. Протер их рубахой — хотя протирать было незачем, стекла чистые. Надел обратно.

— Дура ты, Кристина, — сказал он тихо и ласково, экрану, живому теперь экрану. — Живая ты дура. А я тут перед железкой душу вываливал.

И, подумав, приписал одним пальцем:

«Спасибо, дочка. Верну которая. Не за возврат — так».

Пятьсот девяносто девять рублей упали ему на счет через час. А Тимофей Ильич в тот вечер сварил две чашки. Одну выпил. Вторую вылил, конечно, — куда ее. Но сварил. Так, для порядка.