Почему Толстой возненавидел «Войну и мир», а Гоголь сжёг свой шедевр?

Сжечь. Разорвать. Утопить в Темзе.

История литературы полна авторов, которые ненавидели собственные книги так яростно, будто те украли у них молодость, деньги и покой. Иногда — украли всё сразу. Казалось бы: написал шедевр, получил славу, живи и радуйся. Ан нет. Некоторые писатели своих героев готовы были убить голыми руками. В прямом смысле.

Артур Конан Дойл первым приходит на ум — и не зря. К 1893 году Шерлок Холмс ему настолько опостылел, что писатель сбросил детектива в Рейхенбахский водопад вместе с профессором Мориарти, попросту избавившись от обоих. В письме матери он писал, что хочет убить Холмса, потому что тот отнимает время у более важных вещей — исторических романов, которые Дойл считал своим настоящим призванием. Публика взвыла. Двадцать тысяч человек отменили подписку на журнал Strand. Лондонцы носили чёрные повязки в знак траура. Дойлу пришлось воскресить персонажа спустя десять лет — под давлением издателей, читателей и, чего уж скрывать, гонораров.

Агата Кристи поступила честнее — она просто открыто признавалась в ненависти. В дневниках и интервью Пуаро именуется у неё «несносным», «напыщенным» и «утомительным маленьким существом». Каждый роман с ним она называла работой на публику, а не творчеством. К концу жизни она писала: жаль, что не убила его раньше, как Конан Дойл — своего сыщика. Правда, спохватилась поздно: последний роман про Пуаро, «Занавес», она написала ещё в сороковые годы, спрятала рукопись в сейф и опубликовала лишь незадолго до собственной смерти. Символично.

С Толстым история мрачнее и куда серьёзнее. После духовного переворота конца 1870-х он стал считать «Войну и мир» и «Анну Каренину» пустой забавой, недостойной серьёзного человека. В письме Николаю Страхову он прямо назвал эти романы «многословной дребеденью». Софья Андреевна вспоминала, как муж морщился при одном упоминании «Войны и мира» — книги, ради которой она переписывала черновики семь раз. Семь. От руки. При свечах.

Перейдём к тому, что можно назвать настоящим криминалом против литературы. Николай Гоголь, доведённый до отчаяния и религиозного помешательства, в ночь на 12 февраля 1852 года сжёг рукопись второго тома «Мёртвых душ» в камине своей квартиры на Никитском бульваре. Утром он объяснил это проделками дьявола, который якобы попутал его. Через десять дней Гоголь умер. От рукописи остались лишь черновые фрагменты отдельных глав — то, что случайно уцелело или было переписано ранее. Мы никогда не узнаем, каким должен был стать финал одного из главных произведений русской литературы.

Франц Кафка пошёл ещё дальше — он вообще не хотел, чтобы хоть что-то из написанного пережило его. Перед смертью он оставил другу Максу Броду записку с требованием сжечь все рукописи без исключения: дневники, письма, незаконченные романы «Процесс» и «Замок». Брод ослушался. Спасибо ему за это — иначе мы бы никогда не узнали ни про Йозефа К., ни про землемера К., ни про превращение бедного Грегора Замзы в насекомое.

Владимир Набоков чуть не повторил гоголевскую судьбу с «Лолитой». Рукопись он дважды пытался сжечь во дворе дома в Итаке — считал роман скандальным, неудобным, способным разрушить его академическую карьеру. Оба раза жена Вера буквально выхватывала страницы из огня. Без неё сегодня не существовало бы одного из самых обсуждаемых романов XX века. Занятно, правда? Литературное бессмертие иногда зависит не от гения автора, а от расторопности его жены с ведром воды под рукой.

Энтони Бёрджесс возненавидел «Заводной апельсин» совсем по другой причине — не из стыда, а из зависти к самому себе. Он написал больше пятидесяти книг, серьёзных, продуманных, вымученных годами труда. И всё это оказалось в тени одного романа, написанного за три недели ради заработка. Бёрджесс называл его «жё д'эспри» — литературной шуткой, которую воспринимают слишком всерьёз. Он до конца жизни раздражённо объяснял журналистам, что написал кое-что и получше. Его не слушали.

Почему так происходит? Тут явно не про качество текста. Тут про то, что книга живёт отдельно от автора с момента публикации — обрастает читательскими трактовками, экранизациями, культом, который сам создатель уже не контролирует. Персонаж становится популярнее творца. Роман начинает требовать продолжений, которых автор не планировал. А иногда — и это, пожалуй, самое человеческое — писатель просто меняется, а книга остаётся прежней, застывшей во времени, как муха в янтаре. И вот стоишь ты, уже другой человек, перед текстом, который написал двадцать лет назад кто-то, кого ты уже не узнаёшь.

Любопытно, что читателям на это, в сущности, наплевать. Мы всё равно любим Холмса, Пуаро, «Войну и мир» — вопреки, а не благодаря чувствам их создателей. Может, оно и правильно. Книга, однажды отпущенная в мир, перестаёт принадлежать даже тому, кто её написал.