Почему революционеры цитируют Шелли, а «Франкенштейна» ему приписывают зря

8 июля 1822 года. Итальянское побережье, залив Специя, внезапный шторм. Маленькая парусная лодка «Дон Жуан» переворачивается, и через десять дней волны выбрасывают на берег тело — распознать получится только по книге в кармане сюртука. Томик Китса. Ему было двадцать девять.

Звучит как красивая легенда для байопика, правда? Вот только это чистая правда, без прикрас, и именно поэтому она так раздражает: гений умер нелепо, случайно, из-за того что не умел толком управлять лодкой в непогоду — а не от чахотки на руках возлюбленной, как модно было тогда умирать поэтам.

Теперь к делу. Шелли — не тот, кто написал «Франкенштейна». Да, знаю: в описании темы этой самой статьи роман стоит рядом с его именем, и половина интернета уверена в том же. Автор — его жена, Мэри Шелли, тогда ещё восемнадцатилетняя девчонка, придумавшая историю на спор с лордом Байроном дождливым летом 1816 года на берегу Женевского озера. Перси написал предисловие к первому изданию. Только предисловие. Роман вышел анонимно, и молва тут же приписала его мужчине — потому что, ну как же, женщина не могла сочинить такое чудовище. Ирония в том, что сегодня Мэри известна куда шире мужа, а его самого нередко представляют как «мужа автора Франкенштейна». История любит подшутить.

Зато вот что он действительно написал — и это разносит голову после любого романа ужасов. «Озимандия». Четырнадцать строк. Разбитая статуя посреди пустыни, отвалившаяся голова с надменной ухмылкой, и надпись на постаменте: я царь царей, взгляните на мои деяния и отчайтесь. Вокруг — только песок. Ни дворца, ни армии, ни царства. Шелли написал это в 1818-м как шутливое состязание с приятелем; получилась, по сути, самая едкая эпитафия власти во всей английской поэзии. Двести лет спустя мемы с этим сонетом гуляют под фотографиями рухнувших диктаторов. Работает безотказно.

Прометей. Не тот, из школьного учебника мифологии — а тот, из драмы «Освобождённый Прометей», которую Шелли писал в 1819–1820 годах, сидя в Италии и параллельно бесясь от новостей с родины: в Манчестере только что расстреляли мирный митинг рабочих, событие вошло в историю как бойня при Питерлоо. Поэма о титане, прикованном к скале за то, что дал людям огонь, стала у Шелли манифестом сопротивления тирании — причём тирании любой, хоть небесной, хоть земной. Карл Маркс, по свидетельствам близких, знал текст едва ли не наизусть и цитировал по памяти целыми страницами. Не самый ожидаемый поклонник для поэта-романтика.

Про бойню при Питерлоо Шелли написал ещё кое-что — стихотворение «Маска анархии», прямой отклик на расстрел. Строчка оттуда — «вас много, их мало» — пережила автора почти на два столетия и превратилась в лозунг: её выкрикивали суфражистки, повторял Ганди, читал вслух на митинге Джереми Корбин в 2017-м под одобрительный рёв толпы у сцены Гластонбери. Поэт-атеист, изгнанный из Оксфорда за памфлет «О необходимости атеизма» — за это его, к слову, выгнали в 1811-м без права пересдачи, — стал невольным автором лозунгов уличного протеста на два века вперёд.

Личная жизнь у него, честно говоря, была так себе образец добродетели. Первую жену, Харриет, он бросил ради Мэри — а спустя пару лет Харриет утопилась в Серпентайне, лондонском пруду. Совпадение мрачное, почти зеркальное. Пресса окрестила компанию Шелли и Байрона «лигой разврата» — свободная любовь, коллективное проживание, дети от разных браков вперемешку. По меркам георгианской Англии это было настоящим скандалом покруче любого таблоида.

Похоронен он в Риме, на протестантском кладбище, неподалёку от того самого Китса, чья книга опознала его тело. На надгробии — латинская фраза Cor Cordium, «сердце сердец». По легенде, сердце поэта не сгорело при кремации на пляже и его вытащили из пепла буквально голыми руками — история жуткая, спорная, историки до сих пор её не подтверждают до конца, но звучит она уж очень в духе самого Шелли: слишком поэтично, чтобы взять и просто оказаться выдумкой.

Вот и приходится признать неудобное. Атеиста, скандалиста, изгоя, которого при жизни печатали мало и ругали часто, сегодня изучают в школах по всему миру, а строчки из его драм скандируют на площадях от Лондона до Дели. Может, дело в том, что он писал не для современников — а на два века вперёд, наугад, просто веря, что кто-то однажды услышит.