Почему Натаниэль Готорн всю жизнь прятался от собственного предка-палача?

222 года назад, 4 июля 1804-го, в портовом городке Салем родился мальчик по фамилии Хаторн. Просто запомните эту фамилию — Хаторн, без «w». Она ему ещё аукнется.

Прадед мальчика, судья Джон Хаторн, в 1692 году отправил на виселицу два десятка «салемских ведьм» — женщин, чья единственная вина заключалась в том, что соседям что-то привиделось, а истерия в маленьком пуританском городке разрасталась быстрее чумы. Ни один из палачей того процесса так и не раскаялся публично. Ни один — кроме, возможно, собственного правнука, который спустя полтора века вписал в свою фамилию лишнюю букву «w», лишь бы формально не быть Хаторном. Готорн. Так на бумаге появился человек, всю жизнь пытавшийся откреститься от того, что натворили его предки.

Стыд оказался на редкость плодотворным. Из него выросла, пожалуй, лучшая проза о вине в истории американской литературы.

В колледже Боудойн — том самом, куда он поступил без особого блеска, средненьким студентом — Готорн свёл дружбу с будущим президентом США Франклином Пирсом и поэтом Генри Лонгфелло. Компания подобралась удачная: один друг потом протащит его на непыльную государственную должность, другой станет крупнейшим поэтом страны. Сам же Готорн после выпуска на двенадцать лет практически исчез из виду. Запёрся в родительском доме в Салеме и писал. Просто писал, никому это особо не показывая, зарабатывая репутацию затворника ещё до того, как затворничество стало модной писательской позой.

Потом была таможня. Скучнейшая должность инспектора Салемской таможни — синекура, которую ему устроил всё тот же Пирс. Готорна с неё уволили в 1849-м из-за смены партии у власти; унижение оказалось таким сильным, что он слёг с лихорадкой в тот же вечер, как узнал новость. А через несколько месяцев умерла его мать. Вот из этого коктейля — ярости, стыда за предков-палачей и свежего горя — родился «Алый знак». Жена Софи потом рассказывала: застала мужа рыдающим над рукописью, когда он дописывал финальную сцену казни Хестер Принн на эшафоте. Не над своим горем плакал — над вымышленной героиней. Дописал книгу за считанные месяцы, что для него, копуши и перфекциониста, было почти рекордом.

Сюжет «Алого знака», думаю, все примерно помнят. Хестер Principal носит вышитую алую букву «A» — adultery, прелюбодеяние — а пуританский городок методично её за это уничтожает, притом что настоящий грешник, священник Артур Диммсдейл, беззазазанно читает проповеди с той же кафедры. Готорн, по сути, взял историю собственного предка-инквизитора и вывернул её наизнанку: теперь под лупу попадало не «преступление» женщины, а лицемерие и жестокость тех, кто её судил. Согласитесь, довольно смелый жест для человека, который стеснялся собственной родословной, — вместо того чтобы прятаться, он написал целый роман-обвинение.

Через год вышел «Дом о семи фронтонах» — роман про родовое проклятие, которое преследует семью через поколения из-за грехов предка. Узнаёте тему? Готорн вообще писал один и тот же текст всю жизнь, просто разными словами: вина не смывается, она передаётся по наследству вместе с фамилией и домом. Кстати, дом в романе списан с вполне реального салемского особняка — он существует до сих пор, туристы туда толпами ходят, хотя изначальный владелец к семье Готорнов отношения не имел никакого.

Отдельная история — дружба с Германом Мелвиллом. Они познакомились в 1850-м на пикнике, когда Мелвилл, младше на пятнадцать лет и ещё не написавший «Моби Дика», являлся уже фанатом «Алого знака». Переписка между ними — это отдельный литературный памятник: Мелвилл писал восторженные, почти лихорадочные письма о родстве душ, а сдержанный Готорн отвечал вежливо и коротко. «Моби Дика» Мелвилл в итоге посвятил ему — «в знак восхищения его гением». Многие литературоведы до сих пор спорят, что там было — просто интеллектуальная влюблённость или что-то большее. Готорн, впрочем, эту дружбу довольно быстро свернул и переехал в другой город. Ответить взаимностью на такой напор — видимо, оказалось выше его сил.

Жил он ещё и в утопической коммуне Брук-Фарм — эксперимент трансценденталистов по построению справедливого общества через совместный физический труд и философские беседы. Продержался там меньше года. Разочарование получилось таким глубоким, что позже он высмеял всю затею в «Романе о Блайтдейле», не пожалев ни коммунаров, ни их идеалов.

Умер Готорн в 1864-м, во сне, в гостинице во время путешествия — компанию ему составлял тот самый Франклин Пирс, уже бывший президент. Точную причину смерти врачи так толком и не установили; предполагают что-то среднее между болезнью желудка и общим истощением. Пирс потом рассказывал, что за ужином накануне Готорн был необычно тих и весел одновременно — странное сочетание, но, зная его, вполне характерное.

Ирония на этом не закончилась. Судья Джон Хаторн, повесивший невинных женщин, остался в истории строчкой в учебнике да позорным пятном на родословной. А его правнук, добавивший одну несчастную букву в фамилию, стал автором, без которого невозможно представить американский психологический роман — от Генри Джеймса до Фолкнера с его южной виной, передающейся из поколения в поколение почти по той же схеме, что и в «Доме о семи фронтонах».

Стыд, значит, тоже может быть литературным инструментом. Причём куда более острым, чем гордость.