Побег из мёрзлого пня: Пятое действие «Вишнёвого сада»

Действие пятое

Та же декорация, что и в первом действии. Но окна без занавесок, в комнате холодно. На стенах светлые прямоугольники — следы снятых картин. Мебели почти нет. За окнами — снег, чёрные пни на белом поле.

Входит Лопахин в дорогом пальто, за ним Яша с чемоданом. Лопахин останавливается на пороге, оглядывается.

ЛОПАХИН. (Снимает шапку, оглядывает комнату.) Полгода не был... Странно. Купил имение, а жить здесь не могу. Всё кажется — вот-вот войдёт Любовь Андреевна, засмеётся, скажет что-нибудь парижское... (Пауза.) Яша, затопи камин.

ЯША. Дров нет-с. Всё вывезли.

ЛОПАХИН. Как — нет? В моём имении — и дров нет?

ЯША. (Пожимая плечами.) Управляющий говорил — всё на дачные участки пошло-с. Строительный лес.

Лопахин садится на единственный оставшийся стул, который скрипит. Достаёт из кармана письмо, разворачивает.

ЛОПАХИН. (Читает.) «Уважаемый Ермолай Алексеич, пишу Вам из Ярославля. Не подумайте, что я сержусь на Вас или упрекаю — нет, я давно всё простила. Вишнёвый сад должен был погибнуть, и Вы здесь ни при чём, Вы просто оказались рукой судьбы...» (Откладывает письмо.) Рукой судьбы... Я — рукой судьбы. Отец мой был крепостным у её деда, а я — рука судьбы. (Горько усмехается.) Какая, однако, карьера.

Пауза. Слышно, как ветер стучит ставнями.

ЛОПАХИН. (Встаёт, подходит к окну.) Вон они стоят, пни. Чёрные, как зубы. Ровными рядами. Я велел ровными рядами рубить — для красоты. Красота... (Вдруг.) Яша! Поди сюда. Гляди — вон тот пень, крайний. Видишь?

ЯША. (Подходя лениво.) Пень как пень.

ЛОПАХИН. Нет, ты гляди — зелёное что-то. Побег! Живой побег из мёрзлого пня! В феврале!

ЯША. Мало ли что. Природа-с.

ЛОПАХИН. (Взволнованно.) Дурак ты, Яша. Это вишня. Вишня растёт из мёртвого пня. Я вырубил сад, а он... а он не умер.

Лопахин быстро выходит в сад. Яша остаётся один, зевает, потягивается.

ЯША. (Один.) И чего волноваться. Подумаешь — ветка. (Смотрит на письмо, оставленное на стуле.) Аня Андреевна пишет... В Ярославле, значит. А обещала — в Париж, в Париж... Все они обещают. (Вздыхает.) В Париже, между прочим, сейчас сезон. Устрицы. Шампанское. А тут — пни.

Входит Дуняша, в тёплом платке, с красным носом от мороза.

ДУНЯША. Яша! Вы ли это? Боже мой! (Бросается к нему.)

ЯША. (Отстраняясь.) Здравствуйте. Мы, кажется, не настолько близки.

ДУНЯША. (Всхлипывая.) Полгода... Ни письма, ни слова... Я ждала, Яша, каждый день ждала...

ЯША. Мне было некогда-с. Дела.

ДУНЯША. Какие у вас дела? Вы же при Ермолае Алексеиче состоите, а он и сам не знает, чем заниматься. Дачи его стоят пустые, никто не покупает. Участки нарезали, колышки вбили, а покупателей — ни одного. Мужики смеются.

ЯША. (Раздражённо.) Какое мне дело до мужиков. Я при хозяине состою, моё дело — камердинерское.

ДУНЯША. Камердинерское... А кто в Ментоне барышне глаза строил? Кто записочки писал? «Душенька, ангел, без вас жить не могу...»

ЯША. Это было в Ментоне. В Ментоне всё иначе.

Входит Лопахин. В руках — маленькая ветка с набухшими зелёными почками. Снег тает на его пальто, на волосах.

ЛОПАХИН. (Тихо, почти для себя.) Живая. Вишня живая. (Поворачивается к Дуняше.) Здравствуй, Дуняша. Скажи мне... Фирс... Его тогда... Его нашли?

ДУНЯША. (Вытирая слёзы.) Нашли, Ермолай Алексеич. Через два дня, как все уехали. Он в запертом доме лежал, на полу, у дивана. Думали — помер, а он дышит. Еле дышит, но дышит. В больницу уездную свезли.

ЛОПАХИН. (С надеждой.) Жив?!

ДУНЯША. Живёхонек. Лежит, молчит. Только иногда скажет: «Уехали... Забыли...» — и опять молчит. Доктор говорит — от обиды не помрёт, обида только крепче делает.

Лопахин долго молчит, смотрит на ветку в своих руках. Потом на пни за окном. Потом опять на ветку.

ЛОПАХИН. (Тихо.) Уехали. Забыли. (Пауза.) Все уехали. Любовь Андреевна в Париже — деньги тётки кончились через месяц, живёт бог знает как. Гаев в банке служит — говорят, считает плохо, но карамболи по вечерам кладёт превосходно. Аня в Ярославле, на курсах, Россию собирается переделать. Варя в монастырь не пошла — экономкой у Рагулиных, считает чужие простыни. Петя Трофимов... Петя, наверное, где-нибудь говорит речи. О будущем. О прекрасном будущем, в котором все будут счастливы... (Пауза.) Уехали — и забыли. И Фирса забыли, и сад забыли, и друг друга забыли. А сад — не забыл. Сад помнит.

Пауза. Ветер. Где-то далеко стучит топор — это на соседнем участке рубят деревья.

ЛОПАХИН. (Вздрагивая от звука топора.) Опять рубят. (С горечью.) Я рубил — и другие рубят. И всегда будут рубить. А вишня — будет расти. Из пней, из корней, из мёрзлой земли — будет расти. Потому что дерево — оно умнее нас. Оно не уезжает. Не забывает. Не берёт билет в Париж.

Ставит ветку в пустой стакан на подоконнике. Наливает воды из графина, который стоит здесь с лета — забыли убрать.

ДУНЯША. Ермолай Алексеич... А правда, что вы имение продавать хотите?

ЛОПАХИН. Кто говорит?

ДУНЯША. Все говорят. Говорят — дачи не продаются, убыток одни. Земля не родит, мужики не покупают.

ЛОПАХИН. (Резко.) Не продаётся имение. Не продаётся!

ДУНЯША. (Испуганно.) Я только спросила...

ЛОПАХИН. (Мягче.) Прости, Дуняша. Нервы. Нервы стали никуда. Вот чего у Раневских не было — так это нервов. Нервы — это купеческое. (Берёт письмо, дочитывает вслух.) «...Я поступила на курсы, учусь. Россия будет другой, Ермолай Алексеич, совсем другой. И вишнёвые сады будут — новые, прекрасные, вы увидите. Ваша Аня.» (Складывает письмо.) Новые сады... (Смотрит на ветку в стакане.) А может, и не новые. Может — старые. Те самые, которые мы вырубить не смогли.

Становится темнее. В окне — зимний закат, розовый, нежный, как цветение вишни.

ЯША. (Тихо, Дуняше.) Странный он стал. Раньше был деловой человек, понятный, а теперь — с ветками разговаривает. С пнями.

ДУНЯША. (Шёпотом.) А я думаю — он всегда такой был. Просто прятал. Под деловитостью прятал, под цифрами. А теперь некуда прятать — все уехали, и прятаться не от кого.

Занавес медленно опускается.

Где-то далеко, как будто из-под земли, слышен звук лопнувшей струны, замирающий, печальный. Потом — тишина. А в пустом стакане на подоконнике вишнёвая ветка тянется к последнему свету, и почки на ней набухают, готовые раскрыться.

Занавес.