Письмо без обратного адреса

Поезд тронулся через два часа после того, как было принято решение. Эркюль Пуаро сидел в своём купе и смотрел в окно, за которым проплывали бесконечные снежные равнины. Усы его, обычно закрученные с безупречной симметрией, слегка обвисли — верный признак того, что маленький бельгиец находился в состоянии глубокого душевного смятения.

Он принял решение. Он позволил двенадцати убийцам уйти от правосудия. Он, Эркюль Пуаро, чей ум был храмом логики и порядка, впервые в жизни предпочёл милосердие закону. И теперь этот выбор жёг его изнутри, как кислота, пролитая на мрамор.

— Mon Dieu, — прошептал он, поправляя галстук с механической аккуратностью, — что я наделал?

Дверь купе приоткрылась, и в проёме показалось румяное лицо мсье Бука.

— Дорогой друг, вы не выходили к обеду. Повар приготовил превосходную телятину по-цюрихски, и я осмелюсь сказать...

— Merci, Бук. Я не голоден.

Мсье Бук посмотрел на него с тем особым беспокойством, которое свойственно людям практическим, когда они наблюдают страдания людей мыслящих, — то есть с беспокойством совершенно искренним и совершенно бесполезным.

— Вы всё ещё думаете об этом деле?

— Я думаю о справедливости, мой друг. О том, бывает ли она абсолютной — или каждый раз мы вынуждены выбирать между двумя несправедливостями, и единственная наша заслуга состоит в том, чтобы выбрать меньшую.

Бук нахмурился. Философия была не по его части. Он пробормотал что-то утешительное и вышел, тихо прикрыв дверь.

Пуаро откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Перед его мысленным взором, словно кадры синематографа, проплывали лица — все двенадцать. Княгиня Драгомирова с её величественным презрением ко всему, что ниже её по рождению и по страданию. Полковник Арбэтнот, чья военная выправка не могла скрыть дрожи рук, когда речь зашла о маленькой девочке. Мэри Дебенхэм — о, мадемуазель Дебенхэм! — с её удивительным самообладанием, которое треснуло лишь однажды, как тонкий лёд на весеннем пруду, когда Пуаро произнёс имя Дэйзи Армстронг.

Они убили человека. Каждый из двенадцати нанёс удар. И каждый из них имел на это право — если можно иметь право на убийство. Кассетти-Рэтчетт был чудовищем, это бесспорно. Он похитил и убил ребёнка, разрушил целую семью, и закон оказался бессилен. Но разве бессилие закона даёт право двенадцати людям стать законом?

Пуаро открыл глаза, достал из нагрудного кармана безупречно сложенный платок и промокнул лоб. За окном проплывала маленькая станция — название мелькнуло и исчезло. Через шесть часов они будут в Белграде. Оттуда — в Лондон. И в Лондоне ему предстоит жить с этим решением.

***

Прошло четыре месяца.

Лондонский апрель выдался на удивление сухим — ни дождя, ни тумана, только блёклое солнце, просачивающееся сквозь городскую дымку. Пуаро сидел в своей квартире на Флорин-Корт, пил горячий шоколад — приготовленный по строжайшему рецепту, с точностью до грамма какао и миллилитра сливок — и просматривал утреннюю почту.

Среди счетов за химчистку, приглашений на благотворительные обеды и каталога новых помад для усов обнаружился конверт без обратного адреса, отправленный из Парижа. Почтовый штемпель был трёхдневной давности. Бумага — хорошая, плотная, цвета слоновой кости. Почерк — женский, уверенный, с лёгким наклоном влево.

Пуаро вскрыл конверт серебряным ножом для бумаг, развернул единственный лист и прочитал:

«Мсье Пуаро,

Я долго думала, писать ли Вам это письмо. Четыре месяца я просыпалась каждое утро с мыслью о том, что нужно написать, и каждый вечер убеждала себя, что не нужно. Сегодня утро победило.

Мы никогда не узнаем, было ли Ваше решение правильным — ибо правильных решений в таких делах не бывает. Бывают только решения, с которыми можно жить, и решения, с которыми жить нельзя. Вы выбрали первое — для нас. Я надеюсь, что и для себя тоже.

После той ночи в поезде мы все разъехались, и каждый понёс свою ношу в одиночестве. Полковник А. вернулся в Индию. Княгиня Д. уехала в свой дом в Ницце. Шведская дама, чьё имя я не стану называть, служит сиделкой в госпитале в Стокгольме — видимо, ей нужно заботиться о ком-то, чтобы не думать.

Я вышла замуж — Вы знаете за кого. Мы живём тихо, в маленьком доме за городом. Он выращивает розы. Я читаю книги. Мы стараемся не вспоминать. Но иногда, ночью, когда товарный поезд проходит мимо нашего дома, я просыпаюсь от стука колёс — и на мгновение мне кажется, что я снова в том вагоне, что поезд стоит, занесённый снегом, и что всё ещё впереди.

Вы спрашивали себя, правильно ли поступили. Я не в силах ответить на этот вопрос. Но могу сказать одно: маленькая Дэйзи Армстронг — ей было бы три года в этом апреле — она была бы Вам благодарна.

М. Д.»

Пуаро аккуратно сложил письмо по линиям сгиба, убрал его в верхний ящик стола — между бланком прачечной и счётом из «Фортнум энд Мейсон» за шоколад — и долго сидел неподвижно. Шоколад остыл. Солнечный луч, пробившийся сквозь штору, медленно пополз по столу, добрался до серебряного ножа и вспыхнул.

Потом Пуаро допил шоколад — холодный, что было для него неслыханным нарушением порядка, — поправил усы, надел шляпу и вышел.

Лондон пах бензином, мокрой шерстью и свежей выпечкой из кондитерской на углу Флорин-Корт. Пуаро шёл по Пикадилли, лавируя между прохожими с грацией человека, привыкшего маневрировать в гораздо более опасных обстоятельствах, когда столкнулся — почти буквально — с высоким худощавым джентльменом в безупречном твидовом костюме.

Полковник Арбэтнот.

Он загорел — индийское солнце оставило на его лице тёмный ровный след. Но глаза были те же: серо-голубые, настороженные, с тем выражением, которое бывает у людей, совершивших нечто непоправимое и знающих об этом.

Они стояли друг против друга посреди тротуара, пока вокруг них, как вода вокруг двух камней, обтекала лондонская толпа. Полковник побледнел под загаром, затем краска вернулась, затем он расправил плечи — так, как это делают военные люди, готовясь к неприятному, но неизбежному разговору.

— Мсье Пуаро, — сказал он.

— Полковник, — ответил Пуаро.

Пауза длилась ровно три секунды — Пуаро считал машинально, как считал всё на свете. Потом полковник протянул руку. Пуаро пожал её. Рукопожатие было крепким, сухим и коротким.

И они разошлись — каждый в свою сторону, — не сказав больше ни слова. Потому что иногда молчание говорит яснее, чем самый искусный допрос, и Пуаро — великий мастер слова — знал это лучше, чем кто бы то ни было.

Он дошёл до моста через Темзу и остановился. Река текла медленно и мутно, унося обрывки газет и мнений. На перила села чайка и уставилась на него жёлтым, совершенно бессмысленным глазом.

— Порядок и метод, — пробормотал Пуаро, обращаясь к ней. — Порядок и метод — вот мой девиз, мадемуазель. Но иногда — très rarement, — иногда высший порядок состоит в том, чтобы его нарушить.

Чайка моргнула и улетела.

Пуаро проводил её взглядом, поправил шляпу и зашагал прочь — маленький, аккуратный, безупречный, — унося с собой тайну двенадцати ножей и одного решения, которое не давало ему покоя и, быть может, не даст уже никогда.