Пиджак, или Как я на чужой свадьбе в казенной красоте щеголял

Вот говорят: по одежке встречают. Врут, братцы мои. По одежке нынче не встречают — по одежке разоблачают. Я это на собственной, можно сказать, спине проверил.

Через один пиджак.

Дело было к осени. Сестра моя, Нюра, выходила замуж за монтера из трамвайного парка — человека положительного, хотя и с бородавкой. И вот перед этаким торжеством глянул я на себя в зеркало и, доложу вам, огорчился. Пиджачишко на мне ходил еще, извиняюсь, с тех времен, когда я был помоложе да поуже. А теперь он на мне сидел, как хомут на корове — вроде и по делу, а гляди косо.

Ну, я и решился. Понес тридцать восемь рублей в артель «Свой труд», что на углу, возле бывшей аптеки. Пошив, значит, индивидуальный, по фигуре, с примеркой.

Приемщик там сидел, Семен Палыч, — мужчина солидный, с сантиметром через шею, будто с орденом. Обмерил он меня со всех, можно сказать, географических сторон, записал что-то в амбарную книгу химическим карандашом, послюнявил и говорит:

— Готово будет к пятнице. Материал ваш, приклад наш. Красота выйдет неописуемая.

Я, конечно, обрадовался. Неописуемая — это ведь не абы что.

Прихожу в пятницу. А там — не готово. И в понедельник не готово. Портной, объясняют, захворал животом, а другого нету, потому как другой в отпуску по семейным. Я уж и волноваться начал: свадьба-то катит, как трамвай под горку, — не остановишь.

И вот наконец, в самый, можно сказать, канун, выносит мне Семен Палыч сверток. Разворачивает. И у меня, братцы мои, в груди что-то дернулось, как рыба на крючке. От восторга.

Пиджак!

Синий, в чуть заметную полосочку, с подкладкой шелковой, скользкой — рукой проведешь, а она под ладонью так и уплывает. Пуговицы литые. Строчка ровнехонькая, будто по линеечке швея дышала. Я такой красоты и в кино не видал, а в кино, доложу вам, показывают всякое.

Примерил. Сидит! Не то чтобы прямо влитой — в плечах великонек самую малость, — но кто ж на плечи смотрит, когда подкладка такая играет. Заплатил, что оставалось, и пошел домой гоголем. По дороге в каждую витрину заглядывал. И везде, знаете, стоял такой видный гражданин, положительный, будто заведующий чем-нибудь важным.

На свадьбе я был, не скрою, не последним лицом. Жениха-то с бородавкой, конечно, чествовали. Но и на меня поглядывали. Одна дамочка, свояченица монтерова, даже спросила через стол:

— А вы, гражданин, не по научной ли части будете?

Я приосанился и говорю уклончиво:

— Бываем и по научной.

Вру, конечно. Я по снабженческой. Но подкладка обязывала.

И вот в самый разгар, когда уже кричали это самое, сладкое, и жених тянулся к Нюре через миску с винегретом, — входит в комнату гость. Поздний. Солидный до чрезвычайности, в жилете, при часах на цепочке. Товарищ Кудельников, из жилотдела, дядя жениха по матери.

Сел он напротив меня. Огурчик берет. И вдруг — замер. Смотрит на меня. Да не в лицо, а куда-то, извиняюсь, в район моей груди. В лацкан.

Я грудь выпятил еще сильнее — думал, любуется.

А он побагровел, отложил огурец и говорит тихо, но с металлом:

— Гражданин. А позвольте полюбопытствовать. Где это вы такой пиджачок отхватили?

— В артели, — говорю с достоинством. — «Свой труд». Индивидуальный пошив, между прочим.

— Индивидуальный, — повторяет он. И расстегивает на мне, без спросу, верхнюю пуговицу. Заглядывает под борт. А там, братцы мои, — метка. Химическим карандашом. «Кудельн.»

Тишина упала на стол, как шкаф.

Оказалось — а я потом уж все дознался, — пока портной животом маялся, подменял его тот, что из отпуска, второпях. И два заказа перепутал местами, будто карты в колоде стасовал. Мой материал ушел, надо думать, на товарища Кудельникова. А кудельниковский шелк да полосочка достались, стало быть, мне.

И сидели мы теперь друг против друга, два обмеренных гражданина, в чужой, можно сказать, красоте.

— Снимайте, — говорит Кудельников. — Тут при всех.

— Как — снимайте? — лепечу. — А я в чем же?

— А вы, — отвечает, — в моем пришли. Вот в моем и уходите. Который вам полагается. Он на мне.

И начал, представьте, стягивать с себя пиджак. Мой. Настоящий. Тот, что по фигуре моей мерян. Сидел он на Кудельникове — не приведи господь: рукава коротки, в спине трещит. Он в него влезть-то толком не мог, оттого и злой был, как оса в стакане.

Поменялись мы прямо у стола. Он в свой шелковый влез — вздохнул, будто домой воротился. А я натянул свое, законное, суконное, мешковатое. Сел. И, доложу вам, впервые за вечер сел удобно. Плечи не жмут, локти гуляют, дышится.

Нюра смеется. Монтер смеется. Свояченица, что про науку пытала, отвернулась и губки поджала — разжаловала меня, стало быть, из ученых обратно в снабженцы.

А я сижу в своем законном пиджаке, и хорошо мне.

Потому как, братцы мои, вот какая наука вышла. Чужая красота — она ведь тоже по метке ходит. Понацепишь на себя не свое — жди, придет хозяин да при всем народе за пуговицу тебя и вернет на место.

Зато уж свое — оно хоть и мешком, да навсегда твое. И под мышкой не жмет.