Песок под колеса
Карточка в альбоме была одна такая.
Дед — молодой, худой, в брезентовой куртке с поднятым воротником, иней на бровях. За спиной — вагон, двухосный коротыш с прицепом, номер мелом на лобовом стекле. На обороте бабкиной рукой: «Коля, пятый парк, ноябрь 65-го». Я провел большим пальцем по глянцу, чтобы стереть пыль, и глянец вдруг стал холодным и мокрым, как изморозь.
Потом меня дернуло. Будто кто-то потянул за ворот — туда, внутрь карточки.
Холод ударил первым. Настоящий, сырой, с запахом горелой смазки и мокрого железа. Я стоял во дворе депо, под тусклой лампой на столбе, и изо рта шел пар. На мне была та самая куртка. Руки — чужие, но слушались. Молодые руки, без привычной ломоты в суставах, которую я таскаю после пятнадцати лет в современном депо.
— Чего встал, Витьку заменяешь? — окликнул мужик в замасленной телогрейке. — Стажер твой проспал, зараза. Поедешь со старшим, глаза разувай.
Я кивнул. А что еще.
Старший оказался грузным дядькой лет пятидесяти, звали Прохорыч. Он ходил вокруг вагона, стучал молоточком по бандажам, слушал. Я знал этот звук — чистый, звонкий значит целый, глухой значит трещина. В моем веке за меня слушает дефектоскоп. А тут — ухо и молоток.
— Путя-то ледяные, — буркнул Прохорыч, не глядя. — Ночью морось была, потом подморозило. На развороте у Сокола встанем колом, как пить дать. Каждую осень одно и то же.
Вот оно.
Я эту физику знаю наизусть. Сцепление колеса с рельсом на льду падает втрое, и тяжелый вагон на уклоне превращается в санки. Тормозишь — а он едет. Даешь ток — а колеса буксуют на месте, горят. Весь фокус в песке и в голове.
— Прохорыч, — говорю, — песочницы полные?
Он посмотрел на меня как на говорящую собаку.
— Ты гляди. Проспавший стажер проспался. Полные, полные. Толку с них на той дуге — пока дотащимся, высыплется все.
— А если не сыпать до дуги? Насухую ехать, а песок придержать — и дать его порцией перед самым входом в кривую, и сбросить скорость заранее, метров за тридцать, накатом, без тормоза. Колодкой на льду только юзом пойдем.
Молчание. Пар изо рта.
Он пожевал губу.
— Книжек начитался?
— Отец рассказывал, — соврал я. Отец, дед — какая разница, из какого они года.
Выехали в темноте. Фара — желтое мутное пятно, в нем косо летела ледяная крупа. Рельсы блестели, как облитые стеклом, и под колесами что-то потрескивало — тонкий лед лопался от тяжести. Вагон шел, подрагивая, лязгая на стыках. Внутри пусто, только две тетки у печки-калорифера да дед с бидоном — в депо едет, на смену.
Прохорыч вел сам. На прямой — нормально. Но перед спуском к заводским воротам я увидел, как у него напряглась спина.
— Держись, — сказал он и потянул контроллер на тормоз.
Вагон поехал. Именно поехал — колеса встали, а он скользит, набирая, и впереди в темноте уже угадывается поворотная дуга, блестящая, кривая, гибельная.
— Отпусти колодку! — я почти выкрикнул. — Отпусти, песок дай!
Не знаю, что его толкнуло — опыт, отчаяние или мой голос. Но он отпустил тормоз, и вагон перестал скользить юзом, покатился ровнее, слушаясь. Я сам вдавил педаль песочницы — под колеса ударила струя сухого песка, зашуршало, зацарапало. Колеса схватились. Прохорыч плавно, по чуть-чуть, стал подтормаживать — уже не намертво, а лаская. Скорость села. Дуга приняла нас мягко, с визгом бандажей, но без заноса.
Вышли на прямую. Тишина. Только калорифер гудит да бидон у деда брякает.
Прохорыч вытер лоб рукавом, хотя какой там пот на таком холоде.
— Отец, говоришь, рассказывал, — проговорил он. — Хороший у тебя отец.
Я смотрел в лобовое стекло, по которому расползались веером кристаллики инея, и думал, что через тридцать с лишним лет буду водить вагон с компьютером, который сам дозирует песок и сам считает тормозной путь по датчикам. И что это удобно. И что это совсем, совсем не то.
Мы дотащились до разворота у Сокола. Светало — серо, нехотя. Из депо навстречу шел первый утренний народ, сапоги скрипели по подмерзшему гравию, кто-то смеялся, кто-то жевал на ходу пирожок. Пахло углем из труб частного сектора. Живой город просыпался, и мы привезли ему первый трамвай целым.
— Ну, стажер, — Прохорыч хлопнул меня по плечу, и рука была тяжелая, настоящая. — Витьке скажу, чтоб не проспал боле. А то работу отнимешь.
Я хотел ответить. Но глянец снова стал холодным под пальцами — я и не заметил, когда опять взял в руки ту карточку.
Дернуло.
Квартира. Альбом на коленях. За окном — мое время, мой город, гудит далекий трамвай на низкой подвеске, тихий, как шепот. Руки снова мои, с ломотой в суставах.
На карточке дед в брезентовой куртке улыбался чуть шире, чем я помнил. А может, мне показалось. Кто разберет этот старый глянец.
И знаете, что странно. Я весь день потом думал — а хотел бы я обратно, в ту темень, в тот холод, к молотку вместо дефектоскопа? И не мог ответить честно. Потому что там, на обледенелой дуге у Сокола, я впервые за много лет вел трамвай сам. Весь, целиком. Головой и руками. И это было страшно. И это было — мое.
Pega este código en el HTML de tu sitio web para incrustar este contenido.