Песнь о последнем караване

Песнь о последнем караване

По Муганской степи караван идёт,
Пыль столбом — до самого неба.
Верблюд качает горб — и поёт, поёт
Песнь о воде. И хлебе.

Горячий ветер — бич степей —
Сечёт лицо, слепит глаза.
И караванщик — средь камней —
Глядит на небо: где — гроза?

Но небо — медное, глухое,
Как щит ахейского бойца.
Оно не знает, что — такое —
Мольба иссохшего лица.

Верблюды падают. Один.
Другой. И третий — на песок.
И караванщик — господин
Пустыни — стал её рабом.

Он помнит: был когда-то сад,
И мать варила кизяковый чай.
И абрикосов жёлтый каскад
Падал за дувал — невзначай.

Теперь — песок. И только он —
И тени мёртвых лошадей.
И старый, выцветший хитон
Стал саваном среди степей.

Но он идёт. Из последних сил.
Потому что — впереди — река.
Потому что дед его — ходил
Этой тропой — сквозь века.

И если спросят: для чего? —
Он скажет просто, как мудрец:
«Затем, что путь — есть естество.
А остановка — есть конец.»

И он дошёл. Когда звезда
Зажглась над крайнею горой —
Он увидел — синяя вода.
И лёг на берегу — живой.