Перо самописца

Погода не врет. Люди — да, сплошь и рядом, а небо честное: что показало, то и будет.

Станция наша стоит на отшибе, километрах в сорока от Мезени, за болотами. Дом, две мачты, площадка с приборами, обнесенная белым штакетником, — чтоб видно было, где кончается «служба» и начинается просто тундра. Свет — от дизеля. Связь — рация, по расписанию. Раз в неделю приходит вездеход с продуктами, если дорогу не развезло.

Работа простая. Если не считать того, что ее нельзя не делать. Каждые три часа — срок. Выходишь, снимаешь показания: температура, давление, ветер, облачность. Записываешь в журнал. Передаешь. И так круглые сутки, тридцать лет подряд, если ты, конечно, Петр Савельевич.

Петр Савельевич.

О нем мне рассказали еще в управлении, когда оформляли. Человек был — кремень, станцию держал один по полгода, жену схоронил, детей отправил в город, а сам остался при приборах. Умер тут же, на площадке, в феврале, в пургу. Нашли утром: сидел в снегу у будки, рукой держался за дверцу барографа, будто поправить что-то хотел. Семьдесят два года.

Я приехала весной. Молодая, глупая, с дипломом и с мыслью, что полярная романтика — это вот как раз оно и есть.

Про барограф надо объяснить.

Это такой прибор — самописец. Внутри будки, под стеклом, медный барабан, на него надета бумажная лента, разграфленная по часам и суткам. Барабан крутит часовой механизм, медленно, за неделю один оборот. А сверху — рычажок с пером, и перо это, макнутое в фиолетовые чернила, чертит на ленте линию давления. Поднялось давление — линия вверх. Упало — вниз. Неделя кончилась — снимаешь ленту, подшиваешь в архив, ставишь новую. Заводишь часы. Доливаешь чернила. Все.

Простой прибор. Честный. Он рисует погоду сам, без тебя, хоть ты спи, хоть помри.

Первую странность я заметила недели через три.

На ленте, каждый оборот, в одном и том же месте — резкий провал. Будто давление за десять минут рухнуло, как перед хорошим штормом, а потом так же резко вернулось. Острый такой зуб вниз. Всегда во вторник. Всегда около четырех утра — если точно, в три сорок.

А погоды никакой не было. Я же сама снимала показания в три и в шесть. Тихо, ясно, давление ровное. Откуда зуб?

Списала на прибор. Старый, что с него взять. Думала — в барабане выработалась канавка, рычажок на ней подпрыгивает. Механическая память, бывает.

Разобрала, почистила, смазала. Поставила новую ленту.

Во вторник, в три сорок, — зуб.

Я тогда даже не испугалась. Злилась, скорее. Выписала из управления новый барабан, целый месяц ждала вездехода. Поменяла. Старый — тот, савельевский, — убрала в кладовку, завернув в ветошь, чтоб глаза не мозолил.

Новый барабан. Новое перо. Новая лента.

Вторник. Три сорок. Зуб.

Вот тут под ребрами у меня впервые что-то похолодело. Не страх еще, а так — сквознячок.

Я полезла в архив. Там подшивки за все тридцать лет; Петр Савельевич был мужик аккуратный, ни одной ленты не потерял. Стала смотреть вторники. И нашла.

Февраль, та самая пурга, та самая ночь. Последняя его лента. Линия идет ровно, ровно, а потом — в три сорок — обрыв вниз. Резкий, глубокий. И больше линии нет: перо так и осталось внизу, потому что барабан крутился, а менять ленту было уже некому.

Он умер в три сорок. А прибор с тех пор каждую неделю рисует эту минуту заново.

Я человек с образованием. Я знаю: совпадение. Выработка механизма, резонанс, что угодно. Канавка переехала на новый барабан через рычаг — ну, допустим. Я могла бы в это поверить. Почти поверила.

Если бы не чернила.

В ту неделю я забыла долить чернила. Замоталась, рация барахлила, да и, честно, нарочно не доливала — хотела проверить. Перо стояло сухое, я его пальцем трогала — сухое, фиолетового в баночке ни капли. Я специально вынула баночку и унесла в дом.

В понедельник вечером лента была чистая. Белая. Ни линии, ничего — перо-то сухое.

Во вторник утром я пришла в будку.

На ленте, в три сорок, стоял зуб. Четкий, глубокий, фиолетовый.

Чернила были свежие. Они еще не до конца высохли — я мазнула пальцем, и палец стал сиреневым.

* * *

Я доработала смену. Долила чернила — сама, своей рукой, чтоб больше вопросов не было. Веду журнал, передаю погоду, вездеход привозит гречку и письма. Все как у людей.

Только по вторникам я теперь не сплю. Сижу в доме, смотрю на часы и жду, когда будет три сорок. Ни разу не вышла посмотреть, как это делается. Не хочу видеть, кто держит перо.

А утром иду в будку. И каждый раз на ленте — зуб. И каждый раз чернила чуть влажные.

Будто кто-то только что поправил дверцу и отошел.