Перо на снегу

Он лежал на моем балконе в четыре утра, полуголый, в минус двенадцать, и на спине у него была не кровь.

Там, где у людей лопатки, кожа вздулась двумя рваными гребнями — будто из-под нее что-то вырвали с корнем. Свежие. Еще дымящиеся на морозе.

Я живу на Петроградской. Съезжинская улица, пятый этаж старого доходного дома с лепниной, которую соседи снизу давно грозятся оштукатурить к чертовой матери. Балкон у меня — узкая полоска, куда влезает разве что сушилка да ящик с прошлогодней геранью. Сюда не залезешь по стене. Сюда не свалишься с крыши — крыша не над этим окном. И все же он был здесь.

— Не смотри, — сказал он, не открывая глаз. — Пока не смотри.

Голос низкий, с хрипотцой, будто человек сорвал его, крича очень долго. По-русски. Без акцента. Хотя чего я ждала — акцента у падших?

Я должна была вызвать полицию. Или скорую. Или просто закрыть балконную дверь, задернуть штору и сделать вид, что это сон — я же не спала толком третьи сутки, диплом горит, кофе в меня уже не лезет. Легко списать. Люди и не такое списывают.

Вместо этого я притащила плед.

Он был тяжелый. Я тянула его через порог, а он смотрел на меня снизу вверх — глаза светлые, почти без цвета, как февральское небо над Невой в тот час, когда фонари уже гаснут, а солнце еще не думает. И в этих глазах не было ни боли, ни страха. Была усталость. Такая, от которой не спасает сон.

— Ты не боишься, — заметил он.

— Боюсь. Просто позже разберусь со страхом. Сейчас ты замерзнешь.

Он усмехнулся. Треснувшими губами.

Звали его — он сказал — никак. Имена, объяснил он, забирают вместе со всем остальным. С крыльями. С высотой. С правом смотреть сверху. Оставляют только тело, которое умеет мерзнуть, и память, которая умеет болеть. Я стала звать его Пером — из вредности, из нежности, не знаю. Он не возражал.

Первую неделю он почти не вставал.

Я мазала его спину облепиховым маслом — единственное, что нашлось в аптечке, — и раны затягивались с неправильной скоростью: то за ночь, то стояли на месте по три дня. Он спал на моем диване, подтянув колени к груди, и во сне иногда тянулся лопатками вверх, к чему-то, чего больше не было. Я смотрела на него из кухни, с чашкой остывшего чая. Чай был дрянной, пакетик я забыла вынуть — но кто в четыре утра думает о чае.

Мы разговаривали ночами. Днем он молчал, будто свет его глушил.

Он рассказывал странное. Что видел этот город еще болотом. Что стоял на шпиле Петропавловки, когда его золотили, и ангел на шпиле — не он, но родня, дальняя, из тех, кто остался. Что падать было не больно — больно было понять, за что. А за что — он не говорил. Уводил разговор. Скользил.

— Ты кого-то полюбил, — сказала я однажды. Наугад. По наитию.

Он замолчал так, что я услышала, как за стеной тикают соседские часы.

— Мы не умеем любить, — ответил он наконец. — Нам не выдали этого. Мы умеем беречь. А я — захотел. Это разные вещи. За «беречь» гладят по голове. За «захотеть» — снимают кожу со спины.

В ту ночь я поцеловала его. Сама.

Не от храбрости — от глупости, от бессонницы, от того, что за окном мело так, будто небо решило похоронить весь Васильевский разом. Губы у него были холодные и стали теплыми не сразу. А когда стали — я поняла, что пропала. Что теперь его беда — моя беда. Что я держу в руках то, за что с людей тоже что-нибудь снимают. Просто не сразу видно.

Он отстранился первым.

— Не надо, — прошептал. — Ты не понимаешь, что со мной делают за это дважды.

— За что дважды?

— За то, что я снова захотел.

К утру раны на его спине открылись заново. Сами. Кровь была не красной — светлой, почти прозрачной, как талый лед, и пахла грозой.

Я поняла, что за ним придут.

Они пришли в оттепель, в конце марта, когда с крыш на Съезжинской висли сосульки в мой рост и дворники орали снизу, чтобы не ходили под стеной. Я вернулась с последней консультации по диплому. Открыла дверь.

Плед лежал сложенный. Диван — пустой. На балконе, на грязном мартовском снегу, — одно перо. Длинное, светлое, теплое даже на ощупь, будто только что из-под крыла.

И записка. Его почерком, которого я до этого не видела: «Ты вернула мне то, за что стоит падать. Теперь моя очередь тебя беречь. Смотри вверх. Иногда».

Я смотрю.

Каждый вечер, когда над Петроградкой зажигаются фонари и Нева дышит внизу черной водой, я выхожу на балкон и смотрю вверх — на шпиль Петропавловки, на золотого ангела, который слишком далеко, чтобы разглядеть его лицо.

Иногда мне кажется, что рядом с ним стоит второй.

Иногда — что он машет.

А перо я храню в книге. Оно до сих пор теплое. И до сих пор пахнет грозой — той, что случается только весной, когда небо не выдерживает и падает вниз дождем. Или кем-то еще.