Пальма, или Как я на благотворительности разорился

Есть люди, которые ходят на благотворительные базары от доброты душевной. А я, братцы мои, попал туда от слабости характера.

Разница огромная: добрый человек несет рубль и уходит с легким сердцем. А я принес легкое сердце, а унес — пальму. Живую, в кадке, ростом с хорошего диакона.

Затащила меня туда супруга сослуживца, Аполлинария Марковна. Дама эта устроена так, что отказать ей нельзя: она не просит — она уже благодарит. Не успел я рта раскрыть, как она мне жмет руку и говорит на весь зал:

— Ах, какой вы! Я так и знала, что вы не из этих сухарей! В пользу недостаточных учениц! Билетик — двадцать копеек!

Двадцать копеек. Пустяк. Я и полез за пустяком.

Зал был убран еловыми ветками и бумажными розами. Пахло пылью, духами и чем-то еще — не то пирогами, не то надеждой. Барышни в передничках порхали между столами; на столах — вязаные салфеточки, подушечки с надписью «На счастье», коробки папирос и лотерейный барабан. Аллегри. Кто не знает — это такая машина для облегчения кармана: крутнули, вынули билет, развернули, а там либо приз, либо слово «пусто». Чаще «пусто».

Развернул я свой первый.

Пусто.

— Не расстраивайтесь! — вскричала Аполлинария Марковна с таким восторгом, будто я угадал главный. — Кто не рискует, тот не пьет! Еще билетик!

Взял еще. Из вежливости. Пусто.

И вот тут, братцы, во мне что-то повернулось. Не то самолюбие, не то дурь — они у меня, признаться, живут в соседних комнатах и дверь между ними не запирается.

Стою я, солидный человек, табельщик из планового, а какой-то картонный барабан выдает мне «пусто» при всем честном народе. При барышнях. При Аполлинарии Марковне. Обидно.

— Еще, — говорю. — И еще вот эти три.

Пусто. Пусто. Мыльница. Опять пусто.

Мыльницу я сунул в карман с видом полководца, взявшего деревню. А сам уже гляжу на барабан, как кот на форточку. Кровь во мне, что ли, играла? Двугривенный за двугривенным, а вокруг стоят и смотрят, и каждый мой промах — как публичная пощечина всему плановому отделу.

Рубль ушел. За ним второй.

— Господин такой азартный! — ахала барышня за столом, разворачивая мои билеты с проворством, от которого мне делалось нехорошо. — Пусто... пусто... ах, опять пусто!

За спиной начали собираться. Собралась, я вам скажу, целая аудитория. Один пожилой господин в пенсне даже руки за спину заложил и стал болеть за меня, как за рысака на бегах.

— Держитесь, — говорит. — Теперь непременно ваш черед. По теории вероятности!

Плевать мне на его теорию. Мне бы уйти. А ноги не идут — стоят и ждут своего приза, будто он им лично задолжал.

К третьему рублю в барабане осталось билетов — раз-два и обчелся. А призов на столе всего один и остался. Большой, главный. Стоял он в углу, накрытый простыней, и все на него косились, как на именинный пирог.

— Последние билеты! — объявила барышня. — Кто вынет счастливый — забирает главный приз!

И смотрит на меня. И весь зал смотрит на меня. И Аполлинария Марковна прижала перчатки к груди, будто я вот-вот полечу с колокольни.

Отступать — позор. Я выгреб все, что было. Купил четыре последних билета разом, махнув на все рукой, как в прорубь.

Первый — пусто. Второй — пусто. Третий...

— Вы-иг-рал! — завизжала барышня так, что бумажные розы вздрогнули. — Главный приз!!!

Зал захлопал. Господин в пенсне тряс мне руку, будто это он выиграл. Аполлинария Марковна плакала от умиления и говорила, что недостаточные ученицы меня не забудут никогда.

А с приза сдернули простыню.

И на меня, братцы, глянула — пальма.

Огромная. В деревянной кадке, окованной железом. Листья — как у веника, если веник вырастить до потолка. Земли в кадке — пуда полтора, не меньше. Я стоял и созерцал ее... да нет, какое там созерцал. Пялился. И понимал, что домой мне ее не донести иначе как на собственном хребте.

— Поздравляю! — сияла барышня. — Прекрасное растение! Пожертвовано, между прочим, добрым человеком, тоже, как и вы, отзывчивым!

Дальше был крестный путь.

Извозчик, глянув на кадку, заломил цену как за перевозку рояля и еще пальцем у виска покрутил. Трамвай меня не взял: кондуктор сказал, что с зеленью в вагон нельзя, тут вам не оранжерея. Так и тащил я эту пальму половину города — обняв кадку, роняя землю на мостовую, отдуваясь и проклиная всех недостаточных учениц оптом.

Прохожие оборачивались. Один мальчишка шел за мной два квартала и спрашивал, где я такую пальму украл.

Дотащил. Вваливаюсь в квартиру — потный, землей обсыпанный, счастливый, как утопленник. Ставлю кадку посреди комнаты.

— Гляди, — говорю супруге, и в голосе моем последняя гордость доигрывает. — Выиграл. На благотворительном. Главный приз!

Супруга вышла из кухни, вытирая руки. Посмотрела на пальму. Потом на меня. Потом опять на пальму.

И как-то странно села на стул.

— Это, — говорит тихо, — наша пальма.

— Как — наша?

— А так. Она в прихожей десять лет пылью зарастала, ты же сам ворчал, что она пол-угла отъела. Я ее на прошлой неделе на базар и снесла. В пользу учениц. Даром отдала.

Тишина.

Долгая такая тишина, в которой было слышно, как с пальмовых листьев на пол осыпается моя честь вместе с землей.

Шесть рублей с копейками. Полдня мытарств. Полгорода на горбу.

И все это — чтобы выкупить обратно собственную пальму, которую сам же десять лет мечтал выкинуть.

Стоит она теперь у меня в прихожей. На старом месте. Пол-угла отъедает.

А я хожу мимо и не ворчу. Молчу. Дорого, братцы, обходится в наши дни человеку доброта — особенно чужая.