Падеж, или Как я выходил чужого Ходуна
Ветеринар в деревне — не доктор. Ветеринар — это либо приговор, либо помилование, кому как повезет. И запах. От тебя всегда несет йодом, навозом и чьим-то тихим отчаянием, и отмыть это нельзя никаким мылом. Генка Сурков привык.
Двенадцать лет на «Урале» с коляской — по Утятскому и трем деревням в округе, Курганская область, край света и еще чуть-чуть. В коляске — ящик: шприцы, троакар, веревки для отела, бутыль спирта (для дезинфекции, ага, конечно). Весна. Распутица. Половина района звонит одновременно, потому что скотина, зараза такая, рожает и дохнет исключительно по ночам и в дождь.
В ту ночь позвонила Петровна.
— Ген, миленький, отходит она у меня, отходит, Зорюшка!
Пока доехал — промок насквозь. Дорога была не дорога, а кисель. Корова лежала в хлеву на боку, бока ходили, как кузнечные мехи. Теленок шел неправильно: ноги есть, а голова завернута набок. Обычное дело. Генка стянул куртку, намылил руку по самое плечо.
— Держи фонарь ровно, Петровна. И не реви над ухом, без тебя тошно.
Он полез. По локоть, по плечо — в тесное, горячее, живое, нащупывая пальцами скользкую морду, чтобы развернуть ее, как надо. Зорька дернулась всем телом. Нога поехала в навозной жиже, под сапогом что-то хрустнуло, и Генка со всего маху приложился виском о дощатый край кормушки.
Темнота.
Очнулся он от того, что рука была по плечо в чем-то теплом и живом. «Ну слава богу, — успел подумать, — не вырубился совсем, сейчас доделаю, разверну башку этому дурню». Открыл глаза.
Рука уходила в рану.
Не в корову. В стену. Красная, в толстых канатах мышц стена уходила вверх, и вверх, и еще вверх — туда, где терялась в розоватом предрассветном небе. На него смотрели. Много людей, смуглых, в вываренных кожах и бараньем меху, с косами и без, смотрели так, будто он возник из воздуха. Что, в общем-то, похоже на правду.
Под ногами была не земля. Под ногами, насколько хватало глаз, тянулась бугристая, поросшая жесткой травой и мхом спина. Живая. Она медленно, тяжело вздымалась и опадала — дыхание. По этой спине стояли шатры, дымились костры, бродили козы. Целое стойбище кочевало на чьей-то исполинской хребтине.
— Твою ж мать, — сказал Генка. Вышло с чувством.
Первым опомнился старик. Высокий, с седой косицей и рядами стеклянных бус, он выпростал из-за пояса кривой нож и шагнул — не к Генке, нет. К ране. К той самой, в которой торчала Генкина рука. И только тут Генка понял, что рука его — в свежем, набухающем надрезе на боку гиганта, и из надреза густо, толчками идет черная кровь.
Старик замахнулся, чтобы резать дальше.
— Стой! — Генка перехватил чужое запястье, сам не понимая, откуда взял наглость. — Ты что творишь, дед? Ты ж его обескровишь!
Старик зашипел что-то на своем. Генка не понял ни слова — а понял все. Эту позу знал. Так стоит над издыхающей коровой хозяин, который уже решил «прирезать, чтоб не мучилась», а на самом деле просто не знает, что делать, и боится.
Дальше было так. Полдня криков, тыканья пальцами и одного чуть не прилетевшего ему в глаз кулака — пока нашлась девчонка, Айна, которая понимала через два слова на третье. Через нее и выяснилось.
Зверя звали Матерый. Ходун. На таких, оказывается, и держался весь этот мир: громадные травоядные горы, что бесконечно брели по степи, а на их спинах жили роды. Матерый был вожаком стада. И третий день Матерый умирал: встал, перестал есть, ревел по ночам так, что земля тряслась, а бок раздуло — Генка глянул левее и присвистнул. Бок у исполина вздулся с одной стороны горбом, тугим, как барабан.
Пастыри — вот эти, в бусах, — три дня пускали ему кровь и жгли травы. Логика железная: дурная кровь — выпустить дурную кровь. Генка такую логику видел у каждого второго деда в районе.
Он подошел к горбу. Приложил ладонь. Стукнул костяшками — звонко, как по пустой бочке. Прижался ухом. Внутри глухо, туго — ни бульканья, ничего. Газ.
— Тимпания, — сказал Генка вслух, и сам засмеялся, потому что смешно: стоишь на боку живой горы, а диагноз — как у колхозной телки, которая клевера переела. Вздутие. Рубец набит бродящей жвачкой, газ не выходит, давит на легкие и сердце. Корова от такого дохнет за часы. Эта гора протянула три дня только потому, что гора.
Кровь ей пускать — все равно что паровому котлу гайки подтягивать, пока манометр в красной зоне. Котел-то не от крови рванет.
Надо прокалывать. Выпускать газ. У коровы троакаром — толстой такой иглой с трубкой — бьешь в голодную ямку слева, и шипит. А тут? Тут не ямка, тут скала из мяса и жира в три человеческих роста толщиной. Обычной иглой не достать.
Генка оглядел стойбище. И увидел то, что искал: у кузнечного костра — длинные остроги на китов, ну или на кого они тут охотились. Полые. С желобом по древку.
Дальше он орал. Долго. Через Айну, через пальцы, через рисунки на коже прутиком. Что резать больше нельзя. Что надо вот сюда, в самую высокую точку горба, загнать полую острогу — глубоко, по самый крюк, — и держать. Пастыри слушали с такими лицами, будто им предлагали зарезать собственную бабушку.
Решил все сам Матерый. Он глухо, страшно замычал — так, что у людей подогнулись колени, — и начал заваливаться на бок. Падающая гора. Под ней — полстойбища.
— Давай! — заорал Генка и первым схватился за острогу.
Втыкали вчетвером. Генка метил, двое смуглых парней били колотушкой по тупому концу. Полая кость вошла в живую плоть — на локоть, на два, на три. Из желоба не шло ничего. Генка, матерясь сквозь зубы, провернул, надавил, загнал еще на ладонь —
и оттуда с воем ударила струя. Горячий, вонючий, бродильный газ — шибануло так, что парней отбросило, а Генку окатило с головы до ног. Знакомо. До слез знакомо. Так пахнет изо всякой вздутой скотины на всю степь.
Горб опадал на глазах. Медленно, с хрипом, как спускаемый матрас. Матерый замер на полпути к земле — и остался стоять. А потом сделал то, чего не делал три дня. Нагнул голову размером с избу и щипнул травы.
Стойбище молчало. Потом кто-то завыл — не от горя, от радости. Генка сел прямо там, в чужую кровь и чужую траву, и захохотал, потому что сил стоять не было.
Цена нашлась быстро. Во-первых, домой не вернуться — он уже понял, нутром, как понимаешь погоду по больной пояснице. Во-вторых, старик с бусами. Тот самый, главный пастырь, у которого Генка на глазах у всего рода отобрал его правду про дурную кровь. Старик не кричал. Старик смотрел ровно и тихо, и этот взгляд Генке не понравился куда больше, чем давешний нож. Такие не прощают.
А в-третьих — уже под вечер, когда Айна тащила ему кислого молока в деревянной плошке, Генка глянул на закат. И увидел на горизонте еще три горы. Три других Ходуна. Далекие, но различимые.
И все три кренились на один бок. Горбом вверх.
— Айна, — сказал Генка, и голос у него сел. — А они что, тоже... вздутые?
Девчонка проследила за его взглядом. Сжала плошку так, что та хрустнула.
Генка вытер руки о чужой мех. Руки все равно пахли навозом и чьим-то отчаянием. Везде, выходит, одинаково.
— Ну, — сказал он негромко, сам себе. — Полдраки, значит. Троакар найдем. А вот что их всех раздувает разом — это, товарищи, уже не клевер.
Pega este código en el HTML de tu sitio web para incrustar este contenido.