Отцы и дети: Письмо из небытия (Эпилог, который Тургенев оставил в столе)

Прошло пять лет после смерти Евгения Базарова. Аркадий Кирсанов, располневший и степенный, сидел в кабинете отцовского имения, разбирая старые бумаги. Среди пожелтевших счетов и писем он нашёл конверт, адресованный ему знакомым резким почерком.

«Если ты читаешь это, Аркадий, значит, я умер», — начиналось письмо. Рука молодого помещика дрогнула. Это был почерк Базарова.

Он отложил все дела и принялся читать, едва дыша:

«Если ты читаешь это, Аркадий, значит, я умер. Не от тифа, так от чего-нибудь другого — какая разница? Я писал это письмо в минуту слабости, ночью, когда все спали, в комнате под крышей того самого дома, где мы с тобой препирались о принципах.

Ты спросишь — зачем? Затем, что я оказался трусом. Да, Аркадий, трусом. Нигилист, отрицавший всё на свете, испугался одной простой вещи — умереть, так и не сказав правды.

А правда вот какая: я завидовал тебе. Всю жизнь, с первой нашей встречи. Ты мог любить — просто, без вопросов, без этого проклятого анализа, который всё разъедает. Ты мог верить — в отца, в добро, в будущее. А я только притворялся, что мне всё равно.

Одинцова. Ты ведь знаешь, что я любил её. Но ты не знаешь, что я любил её так, как никогда не позволял себе любить ничего и никого. Это было страшно, Аркадий. Страшнее анатомического театра, страшнее смерти. Потому что любовь требует веры, а во что верить тому, кто всё отрицает?

Я говорил, что природа не храм, а мастерская. Но знаешь, что я понял, глядя на лягушек под скальпелем? Что мастерская эта прекрасна. Что каждая жилка, каждый нерв — это чудо, которое я не в силах объяснить. Я резал и резал, надеясь найти там, внутри, что-нибудь, что развеет мои сомнения. Не нашёл.

Ты стал помещиком. Вероятно, сейчас сидишь в кабинете, толстый и довольный, и думаешь, что я презирал такую жизнь. Я не презирал, Аркадий. Я хотел такую жизнь. Жену, детей, землю, на которой можно что-то вырастить. Но как? Как жить просто, когда в голове тысяча вопросов без ответов?

Помнишь наш спор о Рафаэле? Я сказал, что порядочный химик полезнее поэта. Я лгал. Я любил Пушкина, Аркадий. Тайком, по ночам, перечитывал «Евгения Онегина» и думал: вот человек, который понимает. Который видит и красоту, и пустоту одновременно.

Отец мой — добрый, наивный человек. Он верит, что я занимаюсь наукой ради блага человечества. А я занимался наукой, потому что боялся жить. Резать лягушек проще, чем любить. Изучать болезни проще, чем быть здоровым.

Я знаю, что ты простишь меня. Ты всегда прощал — в этом была твоя сила и моё раздражение. Прощать — значит верить, что человек может измениться. А я не верил ни во что, даже в себя.

Одна просьба: съезди к моим старикам. Не ради меня — ради них. Они будут рады любому, кто помнит их Енюшу. Соври им что-нибудь хорошее. Скажи, что я был счастлив. Они поверят, им хочется верить.

И ещё — не показывай это письмо никому. Особенно Павлу Петровичу. Он будет торжествовать, а мне и из могилы будет обидно. Впрочем, из могилы, наверное, ничего не чувствуешь. Или чувствуешь? Вот этого я так и не узнал.

Прощай, Аркадий. Ты был мне другом, хотя я и не умел этого показать.

Твой Евгений Базаров.

P.S. Если есть загробная жизнь, я буду очень удивлён. И первым делом найду какого-нибудь местного философа и потребую объяснений».

Аркадий долго сидел неподвижно, держа письмо в руках. За окном шумели липы, кричали дети — его дети — где-то в саду. Жена окликнула его к чаю.

— Сейчас, Катенька, — ответил он, и голос его дрогнул.

Он аккуратно сложил письмо, спрятал в карман, подошёл к окну. Солнце садилось, и всё вокруг было залито мягким золотистым светом — деревья, дом, флигель, где когда-то жил дядя.

«Бедный Евгений, — подумал Аркадий. — Как же ты мучился, и как хорошо это скрывал».

На следующий день он поехал к старикам Базаровым. Они встретили его со слезами радости, кормили до отвала, показывали маленькую церковь на кладбище, где похоронен был их единственный сын.

Аркадий смотрел на две старые фигуры, склонившиеся над могилой, и думал о письме в своём кармане. Нет, он не покажет его никому. Это останется между ним и Евгением — последний секрет, последняя связь.

— Он был счастлив, — сказал Аркадий старикам, как просил Базаров. — В последние годы он был очень счастлив.

Старики плакали и благодарили. Они верили. Им хотелось верить.

А Аркадий ехал домой и думал, что никогда по-настоящему не знал своего друга. И что, быть может, никто никогда по-настоящему не знает другого человека. И что в этом — и трагедия, и надежда одновременно.

Дома Катя встретила его на крыльце.

— Что с тобой? — спросила она, заглянув ему в лицо. — Ты плакал?

— Нет, — ответил Аркадий. — Просто пыль на дороге.

Он обнял жену, и они вместе вошли в дом, где пахло яблоками и свежим хлебом, и где ждала его простая, обычная, счастливая жизнь — та самая, о которой Базаров тайно мечтал и которой так боялся.