Отметки на косяке

Квартиру на Уралмаше я взяла за половину рынка и была этому, дура, рада.

Хрущевка, третий этаж, окна во двор с тремя тополями и одной вечно мокрой бельевой веревкой. Прежняя хозяйка — пожилая женщина — умерла; наследники продали через агентство, торопились. Бумаги чистые, я проверяла. Мне тридцать четыре, я развелась, мне хотелось свое. Хоть какое.

Ремонт делала сама. По вечерам и выходным, под радио, чтобы не так пусто.

Обдирала обои — три слоя, как годовые кольца: сверху бледные ромбики нулевых, под ними коричневые «под дерево» из восьмидесятых, а под теми, у самого косяка кухонной двери, — голая крашеная штукатурка. И на ней, карандашом, — отметки.

Рост. Детский рост. Черточки с подписями: «Митя, 3 г. — 1985», «Митя — 1987», «Митя, 1 сент.». Кто-то годами ставил сына к косяку, клал ему карандаш на макушку, чертил. Обычнейшее дело. У меня самой такие были в родительской квартире, пока их не заклеили.

Мне стало тепло и грустно разом. Я решила отметки не трогать. Обои вокруг переклеила, а этот кусок косяка обвела скотчем и оставила как есть. Пусть Митя растет. Сентиментальная я.

Первую новую черточку я заметила недели через две.

Она была выше последней старой — сантиметра на три. Свежая; карандаш яркий, не выцветший. И подпись: «Митя — 1994». Я стояла и тупо смотрела. Девяносто четвертый. Я такую не чертила. Наследники? Приходят тайком ностальгировать? Бред. Замки я сменила в первый же день, ключи только у меня.

Списала на себя. Мол, была там отметка, просто раньше под скотчем не разглядела. Память — штука дырявая, особенно когда красишь потолок в час ночи и на ногах с шести утра.

Через неделю — еще одна. «Митя — 1996». Еще выше.

Вот тогда я косяк сфотографировала. Специально, для контроля. Чтобы сравнивать.

Митя рос по черточке в неделю. Девяносто восьмой, две тысячи первый, две тысячи четвертый — отметки ползли вверх, к дверной ручке, потом выше ручки. Я каждый раз доставала телефон, открывала старое фото, прикладывала. Новых черточек на нем не было. А на косяке — были.

Объяснений я перебрала штук десять. Хожу во сне и черчу сама — но карандаша в доме нет, я пишу ручкой. Сосед снизу, шутник, лезет через балкон — третий этаж, балкон я не открываю. Отсыревшая штукатурка проступает старыми линиями — но подписи-то менялись, цифры росли. Я даже к неврологу сходила. Врач сказал: переутомление, ремонт, развод, спите. Я поспала. Отметки не спали.

Поставила на ночь телефон на штатив, напротив косяка, снимать. Три ночи подряд.

Три утра подряд запись обрывалась в 3:12. Батарея — в ноль, хотя с вечера полная. Файл кончался на темной пустой кухне и косяке без свежей черточки. А днем черточка была. «Митя — 2010». Уже мне по плечо.

К августу отметки доросли до взрослого роста. И тут они изменились.

Последняя была не «Митя». Я подошла с фонариком, стерла пыль, вгляделась. Подпись другим, кривым, крупным, детским почерком — так дети пишут, когда только учатся, — выводила одно слово.

«Мама».

Черточка стояла ровно на моей высоте. Я это проверила самым дурацким способом на свете: встала спиной к косяку, как в детстве, потянулась макушкой. Линия легла мне точно по волосам. Кто-то поставил меня к косяку и отметил мой рост. Ночью. Пока я спала в соседней комнате.

Датировано этим месяцем.

Я хотела съезжать в ту же ночь. Собрала сумку, стояла в прихожей, в темноте, слушала свой дом. Тихо. Только капало из крана, который я так и не починила, и во дворе на веревке хлопало чье-то белье, которого днем там не было.

Съезжать не стала. Некуда, если честно. И глупо бежать от карандашных линий.

Косяк я в итоге закрасила. Два слоя белой, плотно, чтобы наверняка. Красила утром, при солнце, чтобы не страшно.

А на следующий день на свежей, еще липкой краске — низко, на детской высоте, там, где раньше стояло «Митя, 3 г.», — проявился отпечаток ладони. Маленькой. Пятерня, растопыренные пальцы. Как будто кто-то оперся, вставая на цыпочки, чтобы дотянуться выше и снова кого-то измерить.

Он не смывается. Я пробовала. Растворитель берет краску, а ладошку — нет.

Иногда вечером я ловлю себя на том, что стою у этого косяка спиной. Просто стою. И жду, что мне на макушку ляжет карандаш.