Отбой, или Как Кузьма Ильич одну лампочку силой воли погасил

Лампочку эту привез внук. Витька.

Вошел в дом с коробкой, как фельдшер с прививкой, — деловой, в наушниках, — и объявил, что теперь свет в горнице будет умный. «Дед, — говорит, — ты в каменном веке живешь. Люди уже голосом командуют, а ты за веревочку дергаешь». Восемьсот девяносто рублей коробка. На боку буквы иностранные и как бы солнышко.

Вкрутил. Выключатель, который со стены, отсоединил напрочь — «чтоб не путался». Скачал на дедов телефон приложение с ласковым именем «Дом в кармане». Нажал раз — вспыхнуло. Нажал два — погасло. «Понял, деда? Проще пареной репы». Чаю выпил, обнял, укатил на своем электросамокате обратно в райцентр. А про то, что дед тот телефон держит в руках, как жабу, — спросить забыл.

Первый вечер прошел тихо. Кузьма Ильич посидел, поглядел на новый свет — белый, злой, как в операционной, — и решил ложиться. Пошарил по стене. Стена гладкая. Выключателя нет. Пусто.

— Нюра, — говорит жене, — а гасить-то чем?

— Телефоном, старый. Витька ж показывал.

Взял он телефон. А там — тьма кнопок. Погода, какие-то проценты, красный кружок с цифрой семь, письмо от банка, что он «одобрен». Тыкал он в это «солнышко» и так и эдак. Свет то мигнет синим, то станет вдруг розовый, как на танцах, то заиграет — то ярче, то тусклей, будто дразнится. А гаснуть — не гаснет.

Тишина. Кузьма Ильич стоял посреди горницы в подштанниках и слушал, как гудит в нем обида — тихо, ровно, на одной ноте, — и глядел на эту лампу снизу вверх, как мужик глядит на начальство, которое его не признает.

— Ах ты, стерва казенная.

Принес табуретку. Полез выкручивать. А она не выкручивается по-людски — не горячая, холодная, скользкая, и патрон какой-то не тот, с защелкой. Пальцы соскальзывают. Нюра снизу:

— Слезь, шею свернешь. Утра дождемся, Витьке позвоним.

— Витьке! — И столько было в этом «Витьке» всего. Мол, деду семьдесят два, дед войну не застал, но голод застал, дед трактор с завязанными глазами разберет, а тут его какая-то стекляшка за восемьсот рублей на всю ночь в дураки записала.

Накрыл он ее кастрюлей. Восьмилитровой. Свет полез из-под краев, лег на потолок белыми полосами — еще хуже. Снял. Накинул телогрейку прямо на плафон — запахло паленым, испугался, сдернул.

А тут еще телефон в кармане задрожал. Домовой чат. Соседка снизу, Раиса Марковна, пишет всем ста сорока квартирам: «У Ильича из окон свет мечется, то белый, то синий. Может, плохо человеку? Может, скорую?»

Вот уж спасибо. Теперь весь дом знает, что дед с лампой воюет.

Сел Кузьма Ильич на табурет. Устал. Плюнул на технику, на внука, на прогресс. И — вот тут главное — уставился он на эту лампу в упор. Молча. Насупясь. Как бык на новые ворота. «Ну, — думает, — не я тебе, так и ты мне не хозяйка. Гори. Хоть до второго пришествия гори. А я тебя переупрямлю. Погляжу — и все тут».

И глядел.

Минут пять. Или десять. Или три — кто считал.

А было к полночи. И тут — щелк.

Погасло.

Само. Начисто. Как отрубило. Внук-то, оказывается, еще днем, между чаем и объятиями, поставил в приложении хитрую штуку: «отбой в 00:00». Сказать забыл. Молодежь — она половину скажет, половину сглотнет.

Но Кузьма Ильич про хитрую штуку не знал.

Кузьма Ильич знал одно: он глядел — и погасло.

— Нюра, — сказал он в теплую, наконец-то честную темноту, и голос у него дрогнул от торжества. — Видала? Умом взял. Гляделкой. Она — техника, а я — человек.

Наутро он был герой. Спустился во двор — а там уж знают, читали чат. И вот тут бы ему смолчать, да разве Ильич смолчит.

— Это что, — говорит мужикам у подъезда, будто между прочим. — Это я ее взглядом. Гляну построже — любая лампа гаснет. Хоть ваша, хоть чья.

Смеются. Не верят. Раиса Марковна руки в боки: «А ну, докажи, Ильич!»

Он и рад. Выпрямился, брови сдвинул, уставился на лампочку над козырьком подъезда — ту, что с датчиком, что на движение реагирует. Смотрит. Сопит. Двор притих.

А лампочка — той порой уже минуту как никто мимо не ходил — взяла да и потухла. Сама. По датчику.

Двор ахнул.

И пошел Кузьма Ильич через двор, не оглядываясь, руки за спину, лицо каменное. Как человек, которому весь свет теперь подчиняется, а он и не гордится вовсе. Привык.

А что там за датчик, за таймер да за внука Витьку — так это, братцы мои, дело темное. Темное — оно и лучше. При темном человек хоть спит спокойно.