Освежение, или Как я перед начальником в павлины вышел

Есть у меня один недостаток, за который я корю себя всю жизнь. Я не умею говорить «нет».

Выговорить — могу. Две буквы, дело нехитрое. А сказать — в лицо, твердо, чтоб человек понял, — не умею. Язык деревенеет, в горле першит, и вместо честного «нет» из меня выползает виноватое «н-ну... разве что...». После чего я, как правило, и пропадаю.

Служу я в конторе «Бр. Живоглотовы и Ко» младшим конторщиком. Жалованье — сорок два рубля в месяц. Прожить можно, если, конечно, не слишком усердствовать по части жизни.

И вот надумал я просить прибавки.

Дело, доложу я вам, тонкое. К начальству идешь не так, как к приятелю за спичками. Тут нужен вид. Осанка. Чтоб человек глянул на тебя и подумал: «А ведь дельный молодой человек, надо бы его поощрить». А какой у меня вид, ежели я третью неделю стригся сам, ножницами для бумаги? Взлохмаченный вид. Мятый. Такому не прибавку — такому от ворот поворот.

Решил я освежиться. Пошел в парикмахерскую.

На углу открылось заведение — «Салонъ Шармъ, для дамъ и господъ». Зеркала до потолка, лампы горят, пахнет так, что с непривычки чихаешь. За креслом стоит мастер. Черноусый, при проборе, руки быстрые, как у картежного шулера. Звали его, как после выяснилось, Аполлинарий.

— Подстричься, — говорю. — Попроще. Копеек на двадцать.

Аполлинарий поглядел на меня в зеркало — не на меня, а куда-то сквозь, будто скульптор на кусок мрамора. И вздохнул. Так вздыхают доктора над безнадежным.

— Подстричься мы, конечно, можем, — говорит. — Отчего же не подстричь. Только вы, извините за прямоту, себя не бережете. У вас же волос сухой. Ломкий. Ему компресс нужен, горячий. Иначе — облысение-с. К осени.

В груди у меня что-то екнуло. Облысеть к осени как раз перед прибавкой — это, согласитесь, не входило в мои планы.

— Ну... разве что компресс, — говорю.

Закутал он мне голову в горячее полотенце. Хорошо. Тепло. Разморило.

— А массаж лица? — спрашивает откуда-то сверху. — У вас же кожа усталая. Серая. К начальству с такой кожей стыдно.

Откуда он про начальство узнал — ума не приложу. Верно, по лицу читают, ремесло такое.

— Разве что массаж, — соглашаюсь.

Мнет он мне щеки, будто тесто. Пальцы железные. Больно и приятно одновременно — как все в жизни, если разобраться.

Дальше пошло. Опаливание концов волос — «чтоб не секлись», гривенник. Мытье головы «египетским составом» — двадцать пять копеек. Брильянтин на пробор. Фиксатуар на усы — «а то у вас усы врозь смотрят, несолидно». Пудра. Еще одеколон — «Персидская сирень», из пульверизатора, пшик-пшик, туча над головой.

Я сидел в кресле, закутанный в белую простыню, как покойник на выданье, и только кивал. Кивать было легче, чем говорить.

— Прикажете вежеталь? — интересуется Аполлинарий.

— А это еще что?

— Освежает. После.

— После чего?

— После всего.

Логика железная. Я сдался.

Встал я из кресла — и себя не узнал. В зеркале стоял барин. Гладкий, блестящий, надушенный так, что впору в клумбу ставить заместо гиацинта. Аполлинарий смотрел на меня с гордостью отца.

— С вас, — говорит нежно, — три рубля сорок копеек.

Три. Рубля. Сорок.

Я пришел на двадцать копеек. Вышел — на три сорок. Разница как раз в мою будущую прибавку. Ту самую, которой еще не было.

Но — делать нечего. Заплатил. И, весь благоухая, поплыл в контору. Прямо к Пантелеймону Игнатьевичу Живоглотову.

Вошел. Поклонился. Открыл рот про прибавку.

Пантелеймон Игнатьевич поднял голову от бумаг. Повел носом. Раз повел, другой. Отложил перо. И оглядел меня с ног до головы долгим, задумчивым взглядом — так лавочник оглядывает подозрительно жирного гуся.

— Прибавки, значит, просите, — говорит.

— Так точно.

— А позвольте узнать, голубчик, чем это от вас несет? Оранжереей?

— Персидской сиренью-с, — говорю. Тихо. Уже чуя беду.

Он покивал. Медленно. И сказал слова, которые я запомнил на всю оставшуюся службу:

— Милейший. Человек, который на сорока двух рублях душится на три с полтиной, в прибавке не нуждается. Он нуждается в убавке. Дабы не баловался. Ступайте, голубчик. И проветритесь.

Вышел я на улицу. Благоухаю. В кармане — пусто. Прибавки — нет, а есть, напротив, крепкое подозрение начальства, что я живу не по средствам.

Одно утешение: до самой осени я не облысею. За это, братцы, уплачено.