Осталось встреч

С тех пор как линзы стали обязательными, Артем видел над головами цифры.

Маленькие, полупрозрачные, зеленоватые. Парили сантиметрах в двадцати над макушками. Сколько раз тебе еще суждено встретиться с этим человеком за всю оставшуюся жизнь. Не «может быть». Точно. Алгоритм считал по чему-то там — по маршрутам, привычкам, вероятностям, черт его знает по чему, никто до конца не понимал, а те, кто понимал, молчали.

Город был размечен, как склад на Пивзаводе, где Артем когда-то грузил ящики. Каждый — с остатком.

Над сменщиком по доставке висел ноль. Ноль. Хотя они вчера еще ржали вместе в раздевалке. Значит, все, больше не пересекутся — уволится, уедет, кто знает. Над кассиршей в «Пятерочке» на Уралмаше: четыре. Над бабкой в трамвае: единица, и она даже не смотрела на Артема, ковырялась в кошельке, а ее единственная с ним встреча вот, тратилась прямо сейчас, впустую.

Артему было двадцать четыре, и он развозил еду по Екатеринбургу на подержанном велике с термокоробом за спиной.

Поначалу от цифр тошнило. Все привыкали по-разному: кто-то плакал, кто-то бил зеркала, а один мужик с их подъезда, говорят, увидел над женой единицу и не пережил. Артем привык. Молодой, гибкий. Стал играть в это, как в игру. Угадывал по цифре, чем человек кончит день.

А потом был кофейный киоск на Плотинке.

Девушка. Наливала капучино, смеялась чему-то своему, прядь выбилась из-под шапки. Обычная, в общем. Но над ней светилось — двести четырнадцать.

Двести четырнадцать.

Артем аж встал. Он таких больших чисел почти не видел — у людей друг над другом обычно единицы, двойки, ну десятка, если родня. А тут двести с лишним встреч впереди. Это же… это значит, она — из тех, кто останется. Надолго. На жизнь.

Он взял капучино, который не хотел. Сказал что-то тупое про погоду. Она ответила. Двести четырнадцать мигнуло и стало — двести тринадцать.

Потратил одну.

Дома он не спал. Двести тринадцать раз. Целая жизнь расписана наперед, с ней. Судьба же, буквально, вот, цифрами, объективно. Утром он поехал на Плотинку не по маршруту. Взял еще кофе. Двести двенадцать.

И вот тут начиналось то, чего он сперва не понял.

Он стал ездить туда каждый день. Иногда дважды. Придумывал поводы. Отпрашивался, срывал заказы, получил втык от диспетчера. А число падало быстрее, чем он думал. Двести десять. Двести пять. Сто девяносто восемь.

Потому что — дошло до него не сразу, на клиенте одном дошло, случайно — счетчик не про то, сколько встреч ВОЗМОЖНО. Он про то, сколько их ВСЕГО. Отпущено. Фиксированный запас. И когда ты бегаешь и вычерпываешь их по три штуки в неделю ради ерунды — ради того, чтоб постоять у киоска и сказать «а вам идет эта шапка», — ты просто быстрее подходишь к концу.

Он жег судьбу. Своими руками. По кофе за раз.

Сто пятьдесят. Сто двадцать. К концу месяца — сорок один.

Артем испугался по-настоящему. Не мерзкий холодок, а прямо в животе повернулось, как ключ в замке. Он же ее любит, наверное. Или полюбит — там, в тех двухстах, которые он спустил. А теперь их сорок. И он сам, идиот, все промотал на разговоры про шапку.

Он перестал ездить. Совсем. Чтоб растянуть.

И вот тогда, в раздевалке, снимая линзы (их можно было снять на ночь, но многие уже и спали в них, чтоб не пропустить), он поймал в зеркале собственное отражение. А над отражением цифр не бывает — над собой не видишь, устройство так сделано.

Зато он вспомнил другое.

Мать. Он был у нее в прошлое воскресенье, забегал на полчаса, торопился, сунул пакет с мандаринами, чмокнул, убежал. И над ее седой головой, на кухне, среди клеенки в цветочек и вечного борща, висела цифра. Он тогда скользнул по ней глазами и не задержался — не до того было, весь в своей девушке с киоска.

Шесть.

Шесть. Над матерью — шесть.

Артем сидел на лавке в раздевалке, держал линзы в ладони, и они мигали, готовые снова расчертить ему весь мир на остатки. Двести тринадцать он спустил на незнакомку из-за красивого большого числа. А то, что рядом всю жизнь и почти кончилось, он даже не разглядел.

Цифры не врали. Они просто показывали не то, на что он смотрел.

Он не поехал на Плотинку. Ни в тот день, ни потом. Пусть там остается сорок один — красивый запас, который он никогда не потратит. Иногда самое дорогое — это то, что бережешь, не открывая.

Линзы он в тот вечер убрал в карман. Купил мандаринов, целый кулек, и поехал через весь город на Уралмаш. Просто так. Без линз. Не считая.

Шесть — это ведь еще много, если не спешить.