Осень уносит несчитанных

Огонь не врет.

Это, пожалуй, единственное, что я усвоил за двадцать лет у печей. Люди врут. Бумаги врут — в справке одно, в жизни другое. Родня врет прямо над гробом, красиво, со слезой. А тысяча градусов не спорит. Что было мясом — станет пеплом, что было ложью — станет тишиной. В этом есть честность, которой мне не хватало на воле.

Я оператор кремационной печи. Новочеркасск, окраина, за старым кладбищем. Труба наша видна с трассы. Люди крестятся, проезжая, и жмут на газ.

Моя смена — ночная. Тихо. Гудит горелка — ровно, как холодильник в общаге. Я пью чай из термоса, крепкий, с тремя ложками, потому что от несладкого меня к утру мутит. И слушаю приемник. Осенью там часто крутят Шевчука.

«Что такое осень — это небо,
Плачущее небо под ногами».

Осенью нам везут больше обычного. И больше — невостребованных. Тех, кого находят вдоль насыпи, в лесополосе, в бурьяне у пригородных станций. Без документов. Иногда — женщину. Иногда — совсем молоденькую. Милиция составляет акт, полгода ждет, а потом отправляет к нам: сжечь, урну — в общий шкаф, номер вместо имени.

Я смотрел на них за эти годы столько, что научился не смотреть. Так проще. Профессия такая: чтобы работать с мертвыми, надо немного умереть самому. Самую малость. Ровно настолько, чтобы рука не дрожала, задвигая заслонку.

Он появился в конце октября. Пришел под утро, к пересменке, когда сторож дремлет. Немолодой, в сером плаще, в очках, с портфелем — такие носят снабженцы или учителя. Держался вежливо, тихо. Сказал, что из «конторы», по невостребованным. Я не удивился: ходят иногда всякие проверяющие.

Он встал рядом у смотрового окошка. Смотрел на пламя. И заговорил — тихо, спокойно, будто про погоду.

— Хорошо горит, — сказал. — Чисто. А то ведь в поле оно не так. В поле их дожди мочат, лисы таскают, следопыты топчут. Некрасиво. А тут — раз, и нет. Ни имени, ни счета. Будто и не было.

— Вы про кого? — спросил я.

— Про несчитанных, — он улыбнулся. — Про тех, кого никто не хватится. Их ведь много больше, чем в сводках. Женщину позовешь ласково, пойдет как миленькая, до самой посадки. Дорога вдоль путей — глухая. Электричка прогремит, и все. Я эти места хорошо знаю. Каждую посадку. Который год хожу.

Я отставил термос. В горле пересохло.

— Вы кто такой?

— Я? — он повернулся, и свет от печи лег ему на лицо снизу, красным. — Я тот, кто приносит вам работу. Вот эту, ночную, тихую. Вы жжете — я приношу. Мы с вами, считай, коллеги. Только вы прячете следы огнем, а я — землей да бурьяном. Долго прячу. Меня-то не поймали. Один раз чужого расстреляли вместо меня — и успокоились. — Он тихо, коротко засмеялся. — Люди любят, когда есть виноватый. Настоящий им не нужен.

Я попятился к тревожной кнопке. Он не двигался — просто смотрел, спокойно, как смотрят на воду.

— Не звоните, — сказал он мягко. — Ночь, сторож спит, до города далеко. Я ведь чего пришел. Хочу посмотреть, как это — до конца. Я всегда останавливался на середине. А тут — печь. Тут ничего не остается. Ни-че-го. — Он погладил холодный кожух заслонки, будто живое. — Мне бы попробовать. Хоть разок. Со стороны.

Я нажал кнопку. Она не сработала — где-то оборван провод, а может, я сам его недосмотрел. Сторож не проснулся. Приемник тянул свое:

«Осень, я давно с тобою не был.
В лужах разлетаются птицы с облаками».

Человек в плаще шагнул ко мне. Тихо. Вежливо. Как ходят те, кто умеет ждать годами.

— Не бойтесь, — сказал он. — Я аккуратный. Меня, знаете, сколько лет искали? И не нашли. И вас никто не хватится к утру. Вы ведь тоже… несчитанный. Один. Ночной. Идеально.

Я отступал в угол, к печи, спиной чувствуя ее жар. А он все говорил — ровно, ласково, — и в красном свете его очки горели двумя маленькими печами.

Труба над нами дымила в осеннее плачущее небо. Дым уходил к Дону, к посадкам, туда, где в бурьяне все еще лежали несчитанные. И ждали своей очереди.