Relatos satíricos 17 nov, 16:08

Определитель, или Как я весь двор по птичьему голосу рассудил

Птиц я не различал никогда. То есть видел: сидит что-то серое, чирикает — ну и пусть чирикает, мне не жалко. Так я прожил пятьдесят восемь лет, и ни одна птица на это не обиделась.

А потом внук поставил мне на телефон приложение. Бесплатное, между прочим. Называлось ласково — «Определитель». Наводишь микрофон на куст, а оно тебе: вот это, гражданин, зяблик. А это — большая синица. И по-латыни припишет, для весу.

И пропал я.

Первую неделю я ходил по двору один, как дурак, с вытянутой рукой. Соседи думали — ловлю, где лучше ловит интернет. Пускай думают. Я в это время населял двор именами. Вон тот, на проводе, оказался не «воробей какой-то», а горихвостка. Представляете? Жили мы с ней бок о бок двадцать лет, здоровались — и все без фамилии.

Потом меня заметила Зинаида Петровна.

Зинаида Петровна у нас в доме главная по сомнению. Что ей ни скажи — она сперва усомнится, а уж потом, если делать нечего, поверит. Стоит, руки в бока, кофта застегнута на верхнюю пуговицу, как на допросе.

— И что это у тебя, Аркадьич, за цирк?

— Наука, — говорю. — Орнитология.

Слово подействовало. На длинное слово наш народ падкий.

К концу мая я был уже не просто пенсионер из третьего подъезда. Я был — величина. В домовом чате завели даже отдельную ветку: «Птицы нашего двора (ведет А. А.)». Я туда выкладывал записи. Утром выйду, поймаю трель, приложение выдаст имя — и я его в чат, с комментарием. Люди благодарили сердечками. Одна женщина написала, что теперь иначе пьет на балконе чай. Культурнее.

И надо же было мне оступиться. На гордости.

Затеялся в чате спор. Пишет сосед сверху, Генрих: не бывает, мол, в городе соловьев, это все выдумки и городской романтизм. А я возьми и упрись. Бывает, говорю. Я, говорю, лично слышал.

Соврал. То есть не то чтоб совсем. Соловья я слышал — в самом приложении. Там, если ткнуть в птицу, оно тебе дает образец голоса: вот как она должна петь. Для сравнения. Чистейший соловей, концертный.

И тут меня осенило.

У меня ж на балконе колонка. Умная. Жена купила за три тысячи сто, чтоб та ей погоду докладывала и будила. Погоду колонка привирала, будила исправно. Я вынес ее на перила, нашел в приложении образец и велел: играй. Громко. Чтоб Генрих наверху услышал и подавился своим скепсисом.

И полилось.

Двор замер. Честное слово, замер весь, до самого мусорного бака. Соловей бил коленцами так, что у меня у самого мурашки пошли по рукам — а я ведь знал, откуда он. В окнах появились головы. В чате — паника восторга: «Слышите??», «Не может быть», «Записывайте скорее!».

И я записал.

Вот тут, братцы, и свершилось мое падение. Я, не выключая колонку, навел на нее же тот самый телефон. И приложение, подумав секунды три, выдало приговор, от которого у меня под ребрами похолодело — но не от стыда, нет. От торжества.

«Обыкновенный соловей».

По-латыни и все как полагается.

Я выложил запись в чат с подписью: «Факт установлен научно. Г-ну Генриху — привет». Двор ликовал. Назначили на утро сбор: слушать соловья вживую. В пять утра. Добровольно.

И они пришли. В пять утра, в халатах, в тапках на босу ногу, с термосами — человек тридцать. Стояли под тополем, задрав головы, цыкали друг на друга: тише, тише. Зинаида Петровна — и та пришла, хоть и с лицом, которое как бы отдельно от нее не верило.

А колонка молчала.

Я ее с вечера занес — роса же, техника. И теперь стоял в этой благоговейной толпе, и во мне тихо оседал ужас: сейчас соловья нет, а народ есть. Тридцать человек тишины, направленной вверх.

— Ну? — шепнула Зинаида Петровна.

— Распевается, — сказал я. — Им, знаете, разогреться надо.

И побежал домой. За колонкой.

Вынес, поставил на подоконник второго этажа — руки трясутся, — запустил. Соловей грянул. Толпа ахнула, кто-то даже прослезился. Генрих стоял с таким лицом, будто ему вернули молодость и отняли зарплату одновременно.

А потом у колонки села батарея.

Соловей не замолчал — он стал замедляться. Бил коленце, тянул ноту — и вдруг пополз вниз, басом, как пластинка, которую держат пальцем. Тр-р-р-ро-о-о-у-у-у. И сдох.

Во дворе стояла тишина. Настоящая, не птичья.

Первой опомнилась Зинаида Петровна.

— Аркадьич, — сказала она ласково, как говорят с человеком, которому уже ничем не поможешь. — А соловей-то у тебя от розетки.

Теперь в чате ветку переименовали. Называется — «Концерты А. А. (по заявкам)». И знаете, подписчиков стало даже больше. Генрих первый. Пишет каждый вечер: «Маэстро, а можно сегодня жаворонка?»

Я ставлю. Куда деваться. Народ, он ведь не правду любит. Он любит, чтоб пело.

1x
Cargando comentarios...
Loading related items...

"Permanece ebrio de escritura para que la realidad no te destruya." — Ray Bradbury