Она стучит изнутри шкафа

Шкаф в бабушкиной квартире всегда был заперт. «Там старые вещи», — говорила она, и глаза её становились стеклянными, будто покрывались изморозью. Я никогда не спрашивала, какие именно вещи. Дети чувствуют, когда не нужно задавать вопросов.

После похорон я получила ключи от квартиры — связку из семи штук на латунном кольце. Шесть я опознала сразу: входная дверь, почтовый ящик, подвал, кладовка, балкон, сервант. Седьмой ключ был самым маленьким, почти игрушечным, с узором в виде переплетённых змей. Он не подходил ни к одному замку, который я знала.

Кроме одного.

Первую ночь я провела на старом диване, под монотонное тиканье настенных часов. Квартира пахла нафталином и чем-то сладковатым, как засушенные цветы. Я разбирала фотоальбомы, находила письма от людей, чьи имена ничего мне не говорили, складывала в коробки фарфоровые статуэтки и пожелтевшие газеты.

Шкаф стоял в углу спальни. Массивный, из тёмного дерева, с резными дверцами и тусклой бронзовой ручкой. Он был выше меня и шире дверного проёма — как его вообще занесли сюда? Я подумала, что его собирали внутри комнаты. Или что он был здесь всегда.

В три часа ночи я проснулась.

Сначала решила, что это часы. Тик-так, тик-так — привычный ритм, который убаюкивал меня с детства. Но потом поняла: часы тикают равномерно, а этот звук — нет. Три удара, пауза, два удара, длинная пауза, снова три.

Кто-то стучал. Изнутри запертого шкафа.

Я лежала, не шевелясь, и слушала. Может, трубы? Мыши? Дом старый, сталинская постройка, здесь всё скрипит и стонет. Но стук был слишком... намеренным. Слишком похожим на костяшки пальцев о дерево.

Три удара. Два удара. Три удара.

Он повторялся.

Я встала. Ноги коснулись ледяного паркета — хотя вечером он был тёплым от нагретого солнцем воздуха. Лунный свет падал через незашторенное окно, рисуя на полу бледный прямоугольник. Шкаф был прямо передо мной, его резьба отбрасывала причудливые тени.

Стук прекратился.

Я стояла, прислушиваясь. Тишина была такой плотной, что я слышала собственное сердцебиение. Часы на стене показывали 3:17. Секундная стрелка двигалась рывками, будто продиралась сквозь патоку.

А потом я услышала дыхание.

Оно шло из-за дверцы шкафа — тихое, хриплое, неровное. Как у человека, который очень долго задерживал воздух и наконец выдохнул. Я попятилась, споткнулась о ковёр, едва не упала.

«Это сон», — сказала я себе. Но голос мой был слишком громким в этой тишине, слишком реальным.

Дыхание участилось. Кто-то — что-то — за дверцей шкафа знало, что я не сплю.

Утром я убедила себя, что это был кошмар. Стресс, похороны, незнакомая обстановка — мозг играет злые шутки. Я выпила кофе, съела чёрствую булку из бабушкиной хлебницы и решила покончить с этим раз и навсегда.

Седьмой ключ легко вошёл в замочную скважину.

Щелчок. Дверца приоткрылась на пару сантиметров.

Изнутри пахнуло затхлостью и чем-то ещё — знакомым, но неуловимым. Я распахнула шкаф.

Внутри было пусто.

Почти пусто. На нижней полке лежала стопка писем, перевязанных бечёвкой. А на задней стенке — там, где должно было быть дерево — я увидела фотографию.

Чёрно-белую, выцветшую. На ней была девочка лет восьми в белом платье. Она стояла в этой же комнате, у этого же шкафа. И смотрела прямо в камеру.

У неё было моё лицо.

Не похожее — моё. Тот же разрез глаз, тот же изгиб бровей, та же родинка над верхней губой. Я узнала себя на фотографии, которой было не меньше семидесяти лет.

На обороте чернилами было выведено: «Она вернётся».

Я выронила снимок. Руки дрожали. В голове билась единственная мысль: бабушка знала. Она всегда знала.

Письма. Я должна была прочитать письма.

Первое было датировано 1952 годом. Почерк — незнакомый, мелкий, нервный. «Она снова стучала этой ночью. Три раза, потом два, потом три. Я больше не открываю шкаф. Я забила его гвоздями, но она всё равно стучит. Она ждёт».

Второе — 1968: «Девочка на фотографии смотрит на меня, когда я сплю. Я знаю, потому что просыпаюсь от её взгляда. Он холодный, как дно колодца».

Третье — 1985: «Врач говорит, это нервы. Но врач не слышит дыхания по ночам. Врач не видит, как дверца приоткрывается сама».

Четвёртое — уже бабушкиным почерком, 2019: «Она стучит всё чаще. Кажется, скоро моё время. После меня придёт Лена — она похожа. Господи, прости меня, она так похожа».

Лена — это я.

Я подняла глаза от письма. Шкаф был открыт. Фотография лежала на полу, лицом вверх. Девочка на снимке улыбалась.

Я точно помнила: минуту назад она не улыбалась.

За спиной раздался звук — тихий, почти неслышный. Скрип половицы под чьей-то ногой.

Я обернулась.

Комната была пуста. Но в зеркале над комодом — в старом, мутном зеркале с трещиной в углу — стояла девочка в белом платье. Она смотрела на меня. И медленно, очень медленно поднимала руку, чтобы постучать.

Три раза. Два раза. Три раза.

Я закричала и бросилась к двери. Ручка не поддавалась — будто кто-то держал её с той стороны. Я дёргала, толкала, била кулаками по дереву. В зеркале девочка делала шаг. Потом ещё один.

Она приближалась.

Дверь распахнулась сама, когда девочка в зеркале была уже в двух шагах от меня. Я вылетела в коридор, скатилась по лестнице, выбежала на улицу.

Было раннее утро. Дворник сгребал листья. Проехала машина. Где-то лаяла собака.

Я стояла босиком на холодном асфальте и смотрела на окна бабушкиной квартиры.

В одном из них — в спальне — стояла девочка в белом платье.

Она махала мне рукой.

Я больше не вернулась в ту квартиру. Отдала ключи риэлтору, попросила продать всё как есть. Он позвонил через неделю — сказал, что покупатели отказываются. Говорят, по ночам из спальни доносится стук.

Три раза. Два раза. Три раза.

Иногда я просыпаюсь в своей квартире, в другом городе, за тысячи километров от того места. Просыпаюсь в три часа ночи от звука, которого не должно быть.

Кто-то стучит. Изнутри моего шкафа.

Я не открываю. Я знаю, что там никого нет. Я знаю, что это невозможно.

Но каждую ночь стук становится громче. И каждую ночь — я слышу это отчётливо — кто-то произносит моё имя.

Вчера я нашла под подушкой фотографию. Ту самую, чёрно-белую.

Девочка на ней больше не улыбается.

Она смеётся.