Она притворялась мужчиной — пока «Джейн Эйр» не взорвала викторианский мир

171 год назад, 31 марта 1855-го, в Хоуорте умерла женщина тридцати восьми лет. Причина в свидетельстве — обезвоживание. Скорее всего, тяжёлый токсикоз на первых месяцах беременности. Шарлотта Бронте — автор «Джейн Эйр», «Виллетта» и «Шёрли» — ушла тихо, быстро и несправедливо рано. Впрочем, весь её жизненный путь был несправедливым. Именно та несправедливость, которая создаёт великих писателей.

Начнём с детали, которая при пересказе всегда звучит как анекдот — хотя никакой не анекдот. В 1847 году три сестры опубликовали сборник стихов. Карер Белл, Эллис Белл, Эктон Белл — мужские псевдонимы, взятые с холодным расчётом и лёгкой горечью. Сборник продался в количестве двух экземпляров. Прописью: двух. Но они продолжали. Что это, если не упрямство, переходящее в нечто большее?

Тогда же, в том же 1847-м, вышел «Джейн Эйр». И вот тут началось.

Роман разошёлся мгновенно. Читатели спорили о личности автора — женщина это или мужчина? Одни критики хвалили: «живой, мощный, необычный». Другие шипели: «аморальный», «опасный для молодых читательниц». Вирджиния Вульф потом скажет, что Бронте «писала в ярости» — и это, пожалуй, самое точное описание. В «Джейн Эйр» ярость ощущается физически; не как истерика, а как долго сдерживаемый, очень спокойный гнев. Джейн — бедная, некрасивая, без связей и состояния — позволяет себе сказать Рочестеру в лицо, что она ему ровня. В 1847 году. В Англии. Это примерно как сегодня заявить боссу на корпоративе, что у него плохие идеи — только в десять раз страшнее.

«Я не птица; и ни одна сеть не поймает меня» — произносит Джейн. Звучит красиво. Но за этой красотой стоит нечто конкретное: Шарлотта Бронте написала роман, в котором главная героиня имеет внутренний мир. Не украшение интерьера, не предмет любовного вожделения — а человека с принципами, сомнениями, злостью и достоинством. Для жанра того времени — революция. Тихая такая революция, в пасторском доме на йоркширских болотах, под вечный свист ветра.

Потом был «Шёрли» (1849). Его принято считать «менее удачным» — что несправедливо, причём обидно несправедливо. Роман написан в разгар личных катастроф: пока Бронте работала над рукописью, умерли её брат Брэнуэлл, сестра Эмили, потом Энн. Один за другим, в течение девяти месяцев. В груди что-то цепляет, когда думаешь об этом — не сочувствие даже, а что-то сырое и некомфортное. «Шёрли» — книга о женской солидарности и экономической зависимости; книга, где две совершенно разные героини ни одна из них не сводится к роли «невесты». По нынешним меркам — нормально. По меркам 1849-го — дерзость.

«Виллетт» (1853) — это уже совсем другое. Тёмная, плотная, почти болезненная вещь. Люси Сноу — рассказчица ненадёжная: она скрывает от читателя, недоговаривает, врёт о собственных чувствах. Это не недостаток конструкции — это приём. Причём приём, который в XX веке назовут «ненадёжным рассказчиком» и будут восхищаться им в Набокове и Агате Кристи. А Бронте сделала это в 1853-м — и никто особо не заметил, потому что были заняты спорами о приличиях. Как всегда.

Сейчас «Виллетт» читают как психологический роман о депрессии и эмиграции. Люси едет в вымышленный Лабаском (читай: Брюссель, где сама Бронте прожила несколько мучительных лет), преподаёт в пансионе, влюбляется неудачно, страдает одиноко. Никаких удобных финалов — в отличие от «Джейн Эйр», где всё-таки хэппи-энд. «Виллетт» заканчивается так, что читатель сам должен решить: выжил герой или нет. Бронте намеренно оставила два варианта концовки. Для оптимистов — один. Для тех, кто читает внимательно, — другой.

Что из всего этого остаётся сегодня?

Прежде всего — «Джейн Эйр» живёт. Не как школьная программа, которую читают из-под палки (хотя и так тоже), а как живой текст. Его экранизировали более двадцати раз. В 2011-м вышла версия с Мией Васиковски и Майклом Фассбендером — и она, честно говоря, не хуже классических. Каждые несколько лет кто-нибудь находит в «Джейн Эйр» новый пласт: постколониальный (образ Берты Мейсон — запертой жены Рочестера, женщины с Ямайки, которую сам роман долго игнорировал), феминистский, психоаналитический. Роман оказался таким плотным, что критики до сих пор не обобрали его полностью.

Есть и другой след — менее очевидный, но не менее важный. Бронте показала, что можно писать от лица женщины, которой некомфортно. Не героически некомфортно — а буднично, скучно, злобно некомфортно. Джейн злится на Рочестера. Люси Сноу злится почти на всех. «Шёрли» злится на мир в целом. Эта злость — не декоративная страсть, а настоящий социальный протест, зашитый в ткань сюжета. Именно это отличает Бронте от авторов-современниц, писавших про ту же викторианскую Англию — но мягче, округлее, приличнее.

Ей было тридцать восемь. Она прожила, по большинству меркам, мрачную жизнь: холодный пасторский дом в Хоуорте, ветер с болот, смерть за смертью в семье, несколько неудачных привязанностей — включая многолетнее болезненное увлечение женатым профессором в Брюсселе, которое она сублимировала в «Виллетт». И при этом — три романа, которые до сих пор читают, снимают и разбирают на диссертации.

В конце хочется сказать что-нибудь торжественное. Что-нибудь вроде «её слово будет жить вечно». Но она бы поморщилась — это было заметно по тому, как она писала. Так что скажем иначе: 171 год — это много. А «Джейн Эйр» до сих пор злит, цепляет и заставляет читателей спорить. Это, пожалуй, лучший результат, которого может добиться писатель. Живой или нет.