Она не целовалась и не влюблялась — но написала самый жестокий роман о любви. Как?

208 лет назад, 30 июля 1818 года, в промышленном городке Торнтон на севере Англии родилась девочка, которую соседи считали странной. Не потому что была грубой или заносчивой — просто молчала. Смотрела. Слушала ветер над верескковыми пустошами и, кажется, понимала его лучше, чем людей.

Это и была Эмили Бронте — писательница, которую весь мир знает по одному-единственному роману. Ни второго, ни третьего она написать не успела. Умерла в тридцать. От чахотки, которая выкосила почти всю её семью — мать, обеих старших сестёр, а вскоре и брата Бренуэлла, и младшую Энн. Йоркширский пасторский дом в Хауорте, где выросли Бронте, стоял буквально в тени кладбища; вода из-под земли, по легенде, сочилась через могилы прямо к колодцу семьи. Романтично? Нет. Жутко. Но именно из этой жути — а не из будуарных грёз — родился «Грозовой перевал».

Остановимся на секунду. Представьте: провинция, XIX век, женщине приличной полагается вышивать и мечтать о женихе с приданым. А Эмили вместо этого выдумывает Хитклифа — героя, которого и сегодня-то неловко назвать положительным. Мстительного. Жестокого. Одержимого до патологии. И заставляет читателя — против всякой викторианской морали — этому герою сочувствовать.

Критики 1847 года такого простить не смогли. Роман, вышедший под мужским псевдонимом Эллис Белл (сёстры Бронте маскировались все трое — Шарлотта была Каррером, Энн — Эктоном), обозвали «грубым», «неестественным», местами откровенно «отталкивающим». Один рецензент прямо написал, что не понимает, зачем автор вообще взялся описывать подобную мерзость. Занавес.

А теперь вопрос на засыпку. Что из перечисленного звучит знакомо: любовь, которая длится за гранью смерти; мужчина, превращающий боль от предательства в инструмент методичной мести на два поколения вперёд; дом, который буквально стонет под напором стихии, — и рассказчик, чьи слова стоит перепроверять, потому что он явно не настолько беспристрастен, каким хочет казаться? Да, это «Грозовой перевал». Но это же — прямая генеалогия половины современной готики, от Дафны Дюморье до сериалов на стриминге, где герои непременно немного не в себе, а любовь непременно токсична.

Структура романа, к слову, тоже была форменной провокацией для своего времени. Никакого линейного повествования от всевидящего автора. История подаётся через болтливую экономку Нелли Дин, которая пересказывает события квартиранту Локвуду, — а тот, в свою очередь, пересказывает их нам. Двойная, а то и тройная рама. Читателю приходится самому решать, кому верить. Модернисты потом будут гордиться такими приёмами как своим изобретением. Эмили Бронте сделала это на семьдесят лет раньше — сидя в комнате с видом на кладбище, поглаживая своего мастифа по кличке Кипер.

Про Кипера, кстати, стоит сказать отдельно. Пёс был огромный, полудикий, и одна Эмили умела его укротить — говорят, однажды избила пса до подчинения голыми руками, когда тот забрался на её постель в грязных лапах. Жестоко? Возможно. Но в этой детали — весь характер писательницы: никакой сентиментальности, полный контроль над эмоциями и абсолютная готовность идти на конфликт там, где другие бы отступили. Тот же характер потом достался Хитклифу. Совпадение? Едва ли.

При жизни признания она не увидела вовсе. Роман продавался вяло, критика шипела, а через год после публикации Эмили умерла — просто отказавшись от лечения. По воспоминаниям сестры Шарлотты, она до последнего дня отказывалась лежаться в постель, отказывалась от врача, отказывалась признавать, что больна. Умерла сидя в кресле в гостиной, отвергая жалость до последнего вздоха. Стоик? Упрямица? И то, и другое, пожалуй.

Шарлотта, оставшись единственной хранительницей наследия сестёр, после смерти Эмили и Энн переиздала «Грозовой перевал» с собственным предисловием — где, по сути, извинялась за покойную сестру перед публикой, объясняя дикость романа тем, что Эмили просто плохо знала жизнь и людей. Ирония в том, что именно эта дикость, необузданная и неудобная, сегодня и считается главным достоинством книги. Оправдываться было не за что.

В XX веке роман реабилитировали полностью. Его назвали одним из величайших произведений английской литературы — наравне с Шекспиром, ни больше ни меньше. Психоаналитики нашли в отношениях Хитклифа и Кэтрин идеальную иллюстрацию нездоровой привязанности задолго до того, как термин «токсичные отношения» вошёл в обиход. Феминистские критики разглядели в Кэтрин Эрншо одну из первых героинь, разорванных между собственным желанием и социальными ожиданиями. А обычные читатели просто продолжают плакать над последними страницами, где призрак бродит по пустоши — и это спустя почти двести лет после написания.

Вот что удивительно на самом деле: Эмили Бронте прожила жизнь настолько тихую и закрытую, что современники почти не оставили о ней внятных воспоминаний. Она не путешествовала, почти не выходила замуж и в разговоре была, по свидетельствам, не самой приятной собеседницей — резкой, замкнутой, равнодушной к светским условностям. И именно эта женщина написала о страсти так, как не удавалось многим авторам, знавшим о любви не понаслышке. Возможно, дело не в опыте. Возможно, дело в том, что она умела смотреть на человеческую натуру без прикрас — и не боялась того, что видела.

Сегодня, отмечая 208 лет со дня её рождения, стоит вспомнить не хрестоматийный образ бледной затворницы с романтичными грёзами, а куда более интересную фигуру: женщину, которая одним романом перевернула представление о том, какой должна быть литература о любви. Жестокой. Неудобной. Абсолютно живой.