Он стучит, когда ты один

Мертвые куклы терпеливее живых детей. Живой ребенок разнесет твою работу за минуту; а эти лежат на столе и ждут, покорно, пока я верну им выпавший глаз или допаяю фарфоровую скулу. Двадцать два года я латаю игрушки в музее на горке — том самом, что глядит окнами на Лавру через овраг. Днем тут не протолкнуться: экскурсии, продленка, старухи в пуховых платках охают над куклами великих княжон. А ночью остаемся только мы. Я, лампа под жестяным абажуром и двести с лишним стеклянных взглядов на стеллажах.

Зима.

Загорск зимой — город тихий до звона. Выйдешь на проспект Красной Армии — снег скрипит так, что собственные шаги кажутся чужими. Монастырские колокола отобьют час, и снова тишь; лишь ворона где-то на Блинной горе проснется, каркнет спросонья и опять замолчит. Я эту тишину люблю. Привык.

Работаю по ночам не от хорошей жизни — днем руки дрожат, а в темноте, под лампой, они спокойные. Чай пью чифирной крепости, из железной кружки, с тульским пряником, который крошится мне на фартук. Пряник, пожалуй, единственное, что я по-настоящему уважаю из еды. Остальное — топливо.

В ту ночь я ставил глаз немецкой кукле. Знаете, как это делается? Голову снимаешь — она полая, фарфоровая, внутри пружинка и грузик, чтоб веки хлопали. Лезешь пинцетом, пристраиваешь стеклянный шарик с голубой радужкой на место. И вот кукла смотрит на тебя снова. Будто проснулась. Будто все это время притворялась, что спит.

На кассетнике крутилась пленка — Цой, затертая до шипения.

«Кто пойдет по следу одинокому?»

Я подпевал под нос, не думая. Руки работали сами.

И тут — стук.

Три удара в служебную дверь, что выходит на задний двор. Глухо, деревянно. Я глянул на ходики: без четверти два. Кому я сдался в такой час?

— Открывайте, — сказал голос за дверью. Мужской, ровный, вежливый до приторности. — Из домоуправления. Проверка газа.

Газа. В музее, где отопление водяное и никакого газа отродясь не водилось.

Я сидел не шевелясь. Кукла на столе смотрела голубым глазом в потолок.

— Слышу же, что не спите, — продолжил голос, все так же спокойно. — Свет горит. Утечка на линии, товарищ, это не шутки. Пять минут — и пойду себе дальше.

Знаете, что странно? Задний двор заперт на амбарный замок. Снаружи — забор в человеческий рост, по гребню колючка. Чтобы постучать в эту дверь, надо сначала оказаться внутри периметра. А чтобы оказаться внутри — перелезть. В два часа ночи. По морозу. Ради «проверки газа».

— Приходите утром, — сказал я наконец. Голос у меня сел. — Днем музей работает. Вот днем и проверяйте.

Пауза. Долгая. Я слышал, как за дверью переминаются — снег похрустывает под подошвами, туда-сюда, туда-сюда.

А потом он засмеялся. Негромко, по-доброму даже.

— Да мне ж не музей нужен, — сказал он.

И замолчал.

Больше ни слова. Я досчитал до ста, до двухсот — тишина. Только Цой на пленке дотягивал:

«Солнце мое, взгляни на меня,
моя ладонь превратилась в кулак».

Я встал, взял разводной ключ со стеллажа — тяжелый, холодный — и пошел проверять. Не дверь во двор, нет. Я пошел проверять входную. Парадную. Ту, что заперта изнутри на три оборота и щеколду.

Щеколда была откинута.

Я ее не трогал с вечера. Я точно помню, как запирал: три оборота, щеколду до упора, подергал — держит. А теперь она висела, откинутая, будто кто-то изнутри приготовился выйти. Или впустить.

На полу перед дверью таял снег. Маленькие лужицы — следочки. И вели они не к выходу. Они вели вглубь музея, в темноту залов, где на стеллажах ждали мои куклы.

Я стоял и слушал. Та самая тишина, которую я так люблю, теперь набилась в уши ватой, и сквозь нее — где-то в дальнем зале, за поворотом, в отделе дореволюционной игрушки — скрипнула половица. Одна. Потом другая, ближе. Кто-то шел по музею не торопясь, вразвалочку, как ходит человек, который знает: торопиться незачем, деться жертве некуда.

— Я из домоуправления, — донеслось из темноты. Ласково. — Чего ж вы бегаете. Я ведь по-хорошему.

Лампа под жестяным абажуром осталась в мастерской, далеко. Здесь, в коридоре, горела одна дежурная, вполнакала. Двести стеклянных глаз ловили этот желтый свет и держали его, не отдавая.

И все они смотрели в одну сторону.

Туда, откуда, поскрипывая половицами, ко мне шел человек, которому не нужен был мой музей.

Пленка в мастерской дощелкала до конца и встала. Стало совсем тихо.

А шаги — нет.