Одна дорога

Почту у нас в деревнях носят на велосипеде. Это в городе — ящики в подъезде, а тут по-другому: пенсия дедам в руки, газета «Витебские вести», открытка к празднику. Меня в трех деревнях зовут по имени-отчеству, хотя мне и сорока нет. Клавдия Петровна. Почтальонка.

Живу под Полоцком, а участок мой — три деревеньки вдоль лесной дороги: Гончары, Замошье, Липно. Между ними — километры соснового бора да ольшаника вдоль канавы. Красиво тут. Особенно по осени, когда бор стоит рыжий, воздух звонкий, и слышно, как в Замошье лает собака, хотя до Замошья три версты. Пахнет грибом, палой хвоей и дымком из печей. Я эту дорогу знаю до каждого поворота, до каждой березы. Кажется, с завязанными глазами проеду.

Матка меня все пугала в детстве. Не волком, не лешим — человеком. Был, говорила, тут давно, при Союзе еще, один. На машине ездил по этим самым дорогам. Останавливался, подвозил — баб, девчонок, кто голосовал, кто просто пешком шел. Вежливый был, улыбчивый, в дружину даже записался, порядок, вишь, наводил. А потом их находили. В посадках, в канавах. Задушенных. Долго его не могли поймать — уж больно свой, больно обычный. За чужих людей невинных чуть не посадили. Матка крестилась и говорила: «Не садись, Клава, ни к кому в машину. Хоть кто зови. Хоть сам пан Бог».

Взяли его давно. Я и не застала. Но дорога-то осталась. И бор. И канава.

Езжу с наушником. Один в ухе — так надо, чтоб машину слышать. Батька мой любил «Гражданскую оборону», от него и мне привязалось. Кручу Летова, кряхтя в горку:

«Пластмассовый мир победил, макет оказался сильней».

В тот вечер я задержалась в Липно — деду Язэпу колотый сахар отвешивала, чаю налил, разговорились. Выехала — а уж смеркается. Октябрь, темнеет рано. Бор из рыжего стал черным, и дорога между Липно и Гончарами — самый глухой кусок, три километра без единого дома.

Сзади зашуршали шины.

Машина. Старая, светлая, я в марках не разбираюсь. Поравнялась, поехала рядом, тихо-тихо, как я на велике. Стекло опустилось.

— Подвезти, хозяюшка? — Голос мягкий, приветливый. — Темно ж совсем. Велик в багажник кинем.

Я не разглядела лица толком. Кепка, улыбка. Улыбка хорошая. Слишком.

— Спасибо, я тут рядом, — говорю, а сама жму на педали.

— Да брось, какое рядом. Замерзнешь. — И едет рядом. Не отстает. — Я ж свой, деревенский. Меня тут все знают.

Все знают. Матка так и говорила: свой, всех знает.

Я молчу и кручу педали. Он едет рядом, метр в метр, и улыбается, и фары не включает, хотя темень. А в ухе у меня Летов заходится:

«...макет оказался сильней...»

Я свернула. С дороги, на тропу, куда машина не пройдет, — через мостик над канавой, в бор. Слышала за спиной, как хлопнула дверца. Как что-то тяжелое ступило на землю.

И как этот мягкий голос, уже без улыбки, ровно и буднично сказал мне в спину:

— Ну куда ты. Все равно ж одна дорога.

Я гнала велосипед по тропе, по корням, в темень, и знала: до Гончаров еще далеко, а сзади, спокойно, не торопясь, как человек, которому спешить незачем, — идут шаги.

Он и правда был свой. Он и правда знал тут все дороги.

Даже эту.