Обыск в доме нобелевского лауреата: как Германия объявила войну Генриху Бёллю

1972 год. К дому в кёльнском пригороде Лангенбройх подъезжают машины. Не журналисты — полиция. Уже сорок минут они роются в бумагах человека, которому через несколько месяцев вручат Нобелевскую премию по литературе. Его зовут Генрих Бёлль. И вся эта возня — расплата за одну статью, которую он не должен был писать. А он написал.

Тишина после обыска была страшнее самого обыска.

Ровно сорок один год назад, 16 июля 1985 года, Бёлль ушёл из жизни — и с тех пор Германия так и не решила окончательно, кем он для неё был: совестью нации или занозой, которую страна выковыривала из себя двадцать лет подряд. Собственно, вот в чём штука: и то, и другое верно одновременно, и именно поэтому его до сих пор изучают в школах, хотя проще было бы забыть.

Вернёмся к обыску. За год до него Бёлль опубликовал в Der Spiegel статью с провокационным заголовком «Ульрика Майнхоф — милосердие или свободный проезд?». Никакой поддержки терроризма там не было — Бёлль требовал одного: чтобы задержанную террористку из RAF судили по закону, а не линчевали в газетах ещё до приговора. Мелочь, казалось бы. Но таблоид Bild-Zeitung устроил травлю такого масштаба, что нобелевского лауреата в открытую называли «духовным подстрекателем» и «пособником убийц». Дошло до прослушки телефонов и того самого обыска. Ирония в том, что человека, требовавшего справедливого суда, самого фактически осудили без суда — в заголовках, тиражом в миллионы экземпляров.

Из этого унижения родился один из самых точных романов XX века о медиа — «Поруганная честь Катарины Блюм». Обычная домработница попадает в жернова бульварной прессы просто потому, что провела ночь не с тем мужчиной; журналисты переписывают её биографию, придумывают цитаты, разрушают жизнь — и всё это законно, всё это тираж. Написано в 1974-м. Читается сегодня как инструкция по травле в соцсетях, только вместо твиттера — типографский станок. Разница чисто техническая.

Вот что весит в современном школьном подходе к Бёллю: его подают как «критика нацизма», хотя это правда лишь наполовину. Да, «Бильярд в половине десятого» — это роман об архитекторе, который взрывает аббатство, построенное его же отцом, лишь бы оно не досталось нацистам; роман, где немецкое общество делится не на злодеев и жертв, а на «буйволов» и «ягнят», причём границу между ними каждый проводит сам, каждый день, мелкими компромиссами. Но главная мишень Бёлля — не прошлое. Его главная мишень — послевоенное благополучие, та удобная амнезия, с которой процветающая ФРГ шестидесятых предпочла не вспоминать, кто голосовал за кого в тридцать третьем.

В «Групповом портрете с дамой» это доведено до предела: биография одной немки, Лени Груйтен, реконструируется десятками свидетелей — и каждый лжёт по-своему, каждый подгоняет прошлое под сегодняшнюю удобную версию себя. Роман 1971 года, тысяча с лишним страниц документов, интервью, справок — форма почти журналистского расследования внутри художественной прозы. За него, собственно, и дали Нобелевку годом позже.

При чём тут мы. При том, что механизм, который Бёлль препарировал полвека назад, никуда не делся — он просто сменил носителя. Катарину Блюм сегодня уничтожили бы за сутки хэштегом. Обыск устроили бы не полицейские, а анонимные аккаунты, копающиеся в старых постах. «Буйволы» из «Бильярда» никуда не исчезли — они просто научились называть себя модераторами общественного мнения.

Есть в этом всём и личная деталь, которая почему-то редко всплывает в статьях к юбилеям. Бёлль — фронтовик вермахта, четырежды раненный, дезертировавший в последние недели войны. Человек, который знал буйвола изнутри — потому что какое-то время сам им был. Отсюда, кажется, и злость в его прозе: он не обличал издалека, он сводил счёты с собственным прошлым тоже.

Последние годы жизни он провёл тем же, чем и начинал — раздражителем. Защищал диссидентов из СССР, укрывал у себя Солженицына после высылки из Союза, спорил с собственным государством о том, что считать патриотизмом. Умер в 1985-м от осложнения после операции на сосудах ног — буднично, без драмы, какую заслуживала бы биография такого масштаба.

Сорок один год спустя главный вопрос не в том, актуален ли Бёлль. Вопрос в том, готовы ли мы признать: та самая пресса, тот самый обыск, та самая толпа с фонарями, ищущая, кого сжечь сегодня, — они никуда не делись. Просто переехали в приложение с уведомлениями.