Нота, которой не было

Камертон у меня один. Дедовский, немецкий, ля первой октавы — старый строй, чуть ниже теперешнего. Я стучу им о колено, подношу к уху — и на секунду мир делается честным. Струна соврать не может. Человек — сколько угодно. Струна — нет.

Зовут меня Роман Сергеевич. Настройщик. Двадцать три года вот с этим фанерным чемоданчиком по саратовским квартирам: Провиантская, Соколовая, Большая Казачья. Лица я не запоминаю. Инструменты — да. «Красный Октябрь» шестьдесят восьмого, с проваленной серединой; «Беккер» с трещиной в вирбельбанке; вот эта развалюха из музыкалки, которую строили, кажется, еще при живом директоре. Каждый рояль — как почерк. По нему сразу видно, кто садился, как давил на педаль, любили инструмент или просто держали, чтоб стоял.

В квартиру на Мичурина меня позвал племянник покойного.

— Дядя умер две недели назад, — сказал он в трубку. Голос ровный. Будто прогноз погоды читал. — Сердце. Хочу продать пианино, а оно расстроено. Приведете в порядок — накину сверху.

Обычное дело. Старик, «Ренишъ», наследство. Приехал к семи.

В подъезде пахло кошками и жареным луком. Лифт не работал. Четвертый этаж, дверь обита дерматином, кнопка звонка западает. Открыл племянник — Костя, лет тридцати, в дорогой куртке не по сезону. На улице плюс восемь, а он в пуховике, будто из холодильника вышел.

Квартира пахла нежилым. Пылью, валидолом и той сладковатой дрянью, что остается в комнатах, где недавно стоял гроб. Костя впустил меня и встал в дверях. Не пялился — именно наблюдал. Так смотрят за чужой рукой в чужом кармане.

Пианино у стены. Хорошее. «Ренишъ», довоенное, палисандр потемнел до черноты. Я откинул крышку — и первое, что бросилось в глаза, была струна. Точнее, ее отсутствие.

Фа-диез малой октавы. Оборвана.

Я наклонился ближе. Обрыв старый. Место разрыва рыжее, ржавое, в завитках струны — пыль, слежавшаяся, серая. И молоточек этой ноты — весь в пуху, нетронутый. Понимаете? Если бы по клавише хоть раз ударили после обрыва — пыль бы сдуло, войлок бы примялся. А тут — целина. Эта нота молчала не день и не два. Недели. А то и месяц.

— Давно оборвалась? — спросил я.

Костя пожал плечами.

— Понятия не имею. Я в этом не смыслю. Дядя играл каждый вечер, а я так, мимо ходил.

Каждый вечер. Ладно.

Я раскладывал ключи, клинья, а сам слушал. Не музыку — квартиру. Есть у меня такая привычка, дурная: захожу и слушаю, как помещение звучит. Тут звучало глухо. Ковры, книги, тяжелые шторы. За стеной — соседи; слышно, как кто-то шаркает и роняет ложку.

В дверь позвонили. Костя дернулся — резко, будто ждал не гостя, а повестку. Открыл. На пороге — старушка в халате, из-за стены соседка.

— Костенька, а я думала, опять он играет... — она осеклась, увидев меня. — Ой. Настройщик. А то я как услышу через стену пианино — так и вздрогну. Привыкла же, что Аркадий Палыч по вечерам-то. В восемь как штык садился.

— В восемь, — эхом повторил я.

— Как часы. И в тот вечер играл, царствие небесное. Ту свою, любимую — где верхи так и сыплются, тр-р-р, вверх-вниз, красиво. Я еще чайник поставила под нее.

Я кивнул ей. И тихо, для себя, взял на клавиатуре ту самую «любимую». Пальцы пошли по знакомому — этюд, беглые пассажи, и на вершине фразы — фа-диез. Тот, что должен звенеть.

Под пальцами — тишина. Провал. Немой войлок стукнул по немому месту.

Я сыграл еще раз. Дырка. Как выбитый зуб.

И вот тут у меня под ребрами что-то похолодело — мелкий, мерзкий сквознячок. Потому что арифметика не сходилась. Струна оборвана месяц назад. Значит, в тот вечер, когда старик «играл в восемь», этой ноты УЖЕ не было. А соседка слышала ее. Своими ушами. «Верхи так и сыплются».

Живой человек за этим инструментом сыграть тот этюд не мог. Ни в тот вечер, ни за неделю до. Дырка на самой вершине — сразу слышно, любой поморщится.

А вот магнитофон — мог. Запись. Сделанная раньше, когда струна еще пела.

Я выпрямился, будто размять спину. Осмотрелся — уже другими глазами. И увидел то, что глаз настройщика видит первым: пыль. На крышке пианино, в углу, — чистый прямоугольник. Ровный, четкий. Тут что-то стояло. Тяжелое, плоское. Магнитофон, кассетник — по размеру в самый раз. И убрали недавно: вокруг пыль легла, а внутри квадрата — голое дерево.

Я шагнул к окну, будто глянуть на свет, отодвинул край тяжелой шторы. За ней, в розетке у плинтуса, торчал таймер. Механический, с зубчатым кругом — из тех, что включают гирлянду или свет в аквариуме к нужному часу. Один зубец отжат. На восемь.

Включить в восемь. Магнитофон играет запись. Соседка через стену слышит «живого» Аркадия Палыча. И готово алиби — не Косте, а самому покойнику: вот, мол, в восемь был жив-здоров, музицировал.

А значит, умер он раньше. Днем. Когда у нашего Костеньки, надо думать, никакого алиби и в помине.

— Ну как там? — Костя стоял уже ближе. Между мной и дверью. — Настроите или как?

Голос все такой же ровный. Только куртку он так и не снял. В квартире натоплено, а он в пуховике. Человек, которому холодно там, где тепло. Или которому надо, чтоб руки были под рукой, в карманах.

— Струну менять надо, — сказал я спокойно, как о погоде. — Фа-диез. Давно лопнула. Месяц, не меньше.

— И что?

— Да ничего. Просто ваш дядя в тот вечер ее сыграть не мог. Соседка слышала, а сыграть — нельзя. Ноты нет. — Я постучал камертоном о колено, поднес к уху. Ля. Чистое, честное. — А магнитофон — мог. Который на крышке стоял. Который вы к восьми через таймер завели. Вон он, за шторой торчит.

В комнате стало очень тихо. Той гулкой, ватной тишиной, когда слышишь собственную кровь.

Костя не побледнел. Он сделал шаг. Второй. Спокойно, без спешки — и в этом спокойствии было хуже всего. Рука в кармане пуховика. Дверь за его спиной. Моя дорога — только мимо него.

— Зря вы играли, — сказал он тихо. — Сидели бы, крутили колки.

— Я жене адрес оставил, — соврал я. Хотя нет — не соврал, оставил. Всегда оставляю. Двадцать три года по чужим квартирам приучили.

И в этот момент — звонок. Резкий, дребезжащий, кнопка западает. Костя дернулся к двери на автомате — привычка, чужой звонит, надо открыть. А за дверью уже голос:

— Костенька, это опять я! Ты не серчай, я как пианино услыхала снова, так и обмерла — покойник же играет! Я уж и в милицию, дура старая, позвонила, участковому...

Старуха. Она услышала, как я пробовал этюд. Через стену. И, привыкшая вздрагивать от этого звука с того самого вечера, сделала единственное, что пришло в ее напуганную голову.

Костя стоял между двух дверей. За одной — я. За другой — участковый, которого вот-вот. Секунда. Другая. Кто-то же считал. Я — нет.

Он выбрал не ту дверь.

...Струну фа-диез я в тот вечер так и не поменял. Незачем было. А камертон свой держу до сих пор. Ля первой октавы, старый строй, чуть ниже теперешнего. Стучу о колено, подношу к уху — и на секунду мир делается честным.

Люди врут. Струны — нет.