Номер, которого нет в книге

Ночью гостиница дышит по-другому.

Днем это просто «Купеческие номера» на Рождественской — в Нижнем, в двух шагах от Строгановской церкви с ее каменным кружевом. Туристы фотографируют фасад, спускаются к Волге по откосу, к ужину возвращаются с ветром в воротниках. Лепнина, ковровые дорожки, самовар на стойке — для красоты. А после полуночи дом будто припоминает, кем был когда-то. И кем был тот, кто его перекроил под себя.

Геннадий сидел в ночь двенадцатый год. Пятьдесят три, язва, кроссворды, чай с лимоном в граненом стакане, подстаканник казенный, с оленем. Дом он знал наизусть. Так ему казалось.

Дом был неправильный.

Строил его не архитектор — хозяин. Купец позапрошлого века, а потом уже и не совсем купец, а бог весть кто; перестраивал без чертежей, комнату за комнатой, год за годом, будто прял паутину изнутри. Коридоры тут не желали сходиться. Лестница на третьем этаже упиралась в глухую стену — просто в стену, оклеенную теми же обоями. За одной дверью вместо номера открывалась кирпичная кладка в полметра. А номер тринадцать в книге постояльцев то был, то испарялся.

Нынешний хозяин, Аркадий Львович, приходил заполночь. Обаятельный до оскомины: жилетка в цвет дому, часы на цепочке, улыбка, которой хотелось верить против воли. «Геннадий, голубчик, тринадцатый сегодня не сдавайте. Труба барахлит». Труба барахлила у него через ночь.

В ту субботу заселился коммивояжер. Молодой, суетливый, с чемоданом образцов — возил не то фильтры для воды, не то пылесосы. Свободных не было, кроме тринадцатого. Аркадий Львович как раз стоял у стойки, вертел цепочку. И вдруг сказал, мягко: «Отчего же. Пустим. Труба подождет».

Парень поднялся к себе. Из-под его двери всю ночь играл транзистор — тихо, но в пустом доме слышно каждую ноту:

«Мое сердце остановилось,
Мое сердце замерло,
Отдышалось немного
И снова пошло…»

К утру транзистор смолк.

А парень не спустился. Ни к завтраку, ни к полудню. Геннадий поднялся, постучал — тишина. Открыл своим ключом. Номер прибран, будто и не жили. Чемодан с образцами на месте, пиджак на спинке стула, часы на тумбочке тикают. А человека нет. И — тонко, под самым потолком — пахло газом.

Газа в номерах не было. Плиты общие, в конце коридора. Откуда газ?

Геннадий отодвинул шкаф. За шкафом, в стене, был люк. Крашеный под цвет обоев, без ручки, только паз под пальцы. Он подцепил. Внизу чернел желоб — гладкий, деревянный, покато уходящий вниз, в подвал, куда постояльцам ходу нет. Такой желоб — чтобы что-то спускать. Тяжелое. Чтобы не тащить по лестнице мимо стойки.

Он спустился сам. По нормальной лестнице, с фонариком. И нашел в дальнем углу за котельной ряд жестяных бочек. Аккуратный такой ряд. И печь — большую, не гостиничную, топочную, с холодной еще дверцей. А на полу — чемоданы. Много. Кожаные, старые и новые вперемешку. Чужие. Оставленные теми, кто заселялся и не выселялся никогда.

За спиной щелкнул выключатель.

— Любопытство, Геннадий, — сказал Аркадий Львович ласково, спускаясь, — это же так по-человечески. Я, знаете, всех своих постояльцев любил именно за это. Все они хотели заглянуть чуть дальше, чем следует.

Он улыбался. Часы на цепочке качались.

— Дом, видите ли, надо кормить. Я его перестраивал сорок лет. Он привык.

Геннадий попятился. Нащупал за спиной дверь, толкнул — коридор. Побежал. Коридор вел к лестнице, лестница наверх, наверх к стойке, к двери, к Рождественской, к живым фонарям, к Волге.

Он бежал. А коридор все тянулся.

Он точно помнил: от подвала до стойки тридцать шагов. Он насчитал уже шестьдесят. Стены плыли мимо — те же обои, те же лампы, — и впереди, где положено быть выходу, коридор заворачивал опять. И опять. И где-то позади, не спеша, звенела цепочка от часов.

Аркадий Львович никогда не торопился.

Дом привык ждать.