Номер, которого нет на плане

В Симеизе горы падают в море так круто, что кажется — весь поселок вот-вот съедет вниз, к воде, вместе с кипарисами и облупленными дачами. Осенью тут пусто. Ветер с моря пахнет солью и мокрым камнем, по набережной катаются пустые пивные банки, а над обрывом торчит скала Дива, черная на закате.

Я работаю в санатории «Волна». Ночным. И администратором, и сторожем, и смотрителем — в межсезонье это один человек, и человек этот я, Аркадий.

Здание построил до революции один чудак — архитектор и хозяин в одном лице. Про него в поселке говорят разное, а достоверно известно вот что: достроив «Волну», он в нее вошел и больше из нее не выходил. Ни живым, ни мертвым. Просто перестал существовать где-либо, кроме, может быть, этих стен.

У меня есть план здания. Синька, выцветшая, восемьдесят какого-то года. И я про этот план знаю пренеприятную вещь.

Он врет.

Дверей в «Волне» больше, чем комнат. Я считал. Не сходится. Открываешь одну — кладовка. Другую рядом — глухая стена, кирпич, замурованная арка. Лестница на третьем этаже ведет на площадку, а с площадки — еще одна дверь, и за ней снова коридор, которого на синьке нет, и в конце коридора номер. С табличкой. «13».

Тринадцатого номера на плане нет.

Я кофе варю в турке, по-восточному, с кардамоном — привычка с юга осталась. И ключи собираю. Не коллекционирую даже, а так — накопились за годы, полная стойка бирок, латунные, с грушами-брелоками. Люблю, когда все на местах висит. Порядок.

В ту ночь заселился постоялец.

Я не видел, как он вошел. Просто в журнале появилась запись — не моей рукой, чужой, аккуратной, с ятями почти: «Прибыл. Номер 13». И ключа тринадцатого на стойке не стало, хотя я его туда сам не вешал, потому что такого ключа у меня отродясь не было.

По холлу гулял сквозняк. Старая радиола в углу — я ее не включал, честное слово — вдруг зашипела и выдала сквозь треск:

Welcome to the Hotel California…
Such a lovely place…

У меня по спине пробежал не холодок даже, а целая процессия мурашей.

Я взял фонарь и пошел искать тринадцатый. Поднялся на третий, свернул в коридор, которого нет. Стены дышали сыростью, штукатурка вспучилась пузырями, и под ногами похрустывало — не то стекло, не то ракушки, не разберешь. Пахло морем и еще чем-то сладковатым, как перезрелый инжир.

Дверь тринадцатого была приоткрыта.

Внутри — обычный номер. Кровать, тумбочка, зеркало в пятнах. И на кровати сидел человек спиной ко мне, в старомодном сюртуке, неподвижно, будто его сюда поставили, а не он сам сел.

— Простите, — сказал я, — вы зарегистрированы? Мне бы паспорт.

Он не обернулся. Но радиола внизу, через три этажа, вдруг стала слышна так ясно, будто пела над самым ухом:

You can check out any time you like,
But you can never leave…

Выписаться можешь в любой момент. Но уйти отсюда — никогда.

Человек на кровати начал поворачивать голову. Медленно. Слишком медленно и слишком далеко — шея так не гнется у живых.

Я попятился. Дверь за спиной была. Точно была — я через нее вошел.

Теперь там оказалась стена. Кирпич. Замурованная арка, старая, с осыпавшейся известкой, будто ее заложили лет сто назад.

Я дергал этот кирпич ногтями до крови, а сзади поскрипывала кровать — он вставал, не торопясь, у него ведь и правда вся ночь впереди, вся вечность, — и я вдруг понял простую вещь, от которой ноги стали ватные.

Дверей в «Волне» больше, чем комнат, не потому что кто-то ошибся в чертеже.

А потому что каждая лишняя дверь — это тот, кто вошел и не вышел. Тот чудак-архитектор построил не санаторий. Он построил ловушку и сам в нее лег, чтобы она никогда не голодала.

Утром сменщик найдет на стойке лишний ключ. Латунный, с грушей-брелоком. С биркой «13».

И будет на одну дверь в этом доме больше, чем вчера.