Номер, или Как я полгода чужие заказы принимал

Телефон нам поставили в марте, на седьмой год ожидания.

Семь лет — это, если вдуматься, дольше иных браков. За эти годы я успел развестись, снова сойтись с прежней женой, разлюбить рыбалку и научиться жарить яичницу без масла. А заявление на телефон все лежало где-то, вызревало, как коньяк.

Аппарат достался черный, эбонитовый, тяжелый — таким при желании можно было оглушить соседа. Он стоял в коридоре нашей коммуналки на улице Рубинштейна, на общей тумбочке, между вешалкой и Раисой Марковной. И молчал с достоинством министра.

Номер мне выпал 3-52-18.

А у гастронома номер девять, что напротив бани, стол заказов был 3-52-81. Две цифры местами. Всего две. Но телефонная станция, устанавливая справедливость в отдельно взятом городе, эти две цифры перепутала — и половина заказов на праздничные наборы поехала прямо ко мне в коридор.

Первый звонок был в семь утра.

— Стол заказов? — спросил бодрый женский голос. — Девушка, мне бы к воскресенью язык заливной, шпроты две банки и, если будет, икру. Фамилия Пирогова.

Я человек воспитанный. Я объяснил, что это квартира, что она ошиблась, что заливного языка у меня отродясь не водилось. Женщина извинилась и повесила трубку.

За день таких было одиннадцать.

К четвергу я устал извиняться. А в пятницу произошло вот что. Позвонила старушка, глухая, настойчивая, и стала диктовать заказ, не слушая моих возражений. И я поймал себя на странном.

Мне было приятно.

Понимаете, я служил тогда бухгалтером в конторе «Ленмебельбыт». Тридцать лет складывал чужие тумбочки в колонки цифр. За тридцать лет ко мне никто не обращался с волнением. А тут — волновались. Просили. Называли фамилии, будто вручали пароль. От меня, Аркадия Ильича, что-то зависело.

И я сказал старушке:

— Записал. Балык, ветчина, горошек. К субботе будет.

Зачем сказал — не знаю. Само вырвалось. Как чихнул.

Дальше — хуже. Дальше я вошел во вкус.

Я завел тетрадь. Обыкновенную, в клеточку, за двенадцать копеек. Записывал фамилии, наборы, дни. Отвечал уверенно, с той служебной ленцой в голосе, какая бывает у людей, распоряжающихся дефицитом. «Икры не обещаю, гражданка. Икра — по разнарядке. А сайру подберем». И вешал трубку раньше, чем меня успевали благодарить. Так делают большие люди.

Раиса Марковна косилась. Она вообще относилась к телефону как к своему приданому — на том основании, что живет в квартире с довоенных времен.

— Аркадий Ильич, — говорила она, поджав губы, — вы тут целый трест развели. У меня племянник из Пскова дозвониться не может.

— Раиса Марковна, — отвечал я снисходительно, — люди к празднику готовятся. Это вам не племянник.

Месяц я жил в славе.

Я, признаться, кое-что даже исполнял. Двум-трем заказчикам, из совестливости, отнес что раздобыл сам: банку кильки, пачку вафель. Просто оставил у дверей. Чтоб не совсем уж врать. Чтоб слава была хоть на четверть честная.

А в конце апреля позвонила Пирогова. Та самая, первая. У нее был юбилей — пятьдесят лет — и заказ на двенадцать персон. Язык, буженина, икра, торт «Ленинградский». Она диктовала полчаса. Я записывал и кивал в трубку, будто она меня видит.

— К субботе, к двум часам, — сказал я. — Подойдете с сумкой. Оформим.

Повесил трубку и похолодел.

Потому что никакого гастронома за мной не стояло. Стоял коридор, тумбочка и Раиса Марковна. А в субботу, к двум часам, придет живая женщина Пирогова, с сумкой, с деньгами, с юбилеем — за тем, чего у меня нет и быть не может.

В субботу я не пошел на работу. Сидел в комнате, как заяц, и слушал коридор.

В два ноль пять позвонили в дверь.

Открыла Раиса Марковна. Я слышал через стенку весь разговор — как приговор.

— Мне бы стол заказов. Пирогова. К юбилею.

— Какой стол? — искренне изумилась соседка. — Это квартира. Тут бухгалтер живет, Аркадий Ильич. Никаких столов.

Пауза. Долгая. В этой паузе умирала моя слава.

Я вышел. Стоял в дверях, в трениках, немолодой человек, поймавший чужое величие на две цифры. Пирогова смотрела на меня с сумкой в руке. И я понял, что объяснить ничего нельзя — ни про перепутанный номер, ни про тридцать лет тумбочек, ни про то, как приятно, когда тебя о чем-то просят.

— Простите, — сказал я. — Гастроном — это через дом. А я — так. Ошибка станции.

Она ушла молча. Обиднее молчания я в жизни не слышал.

Через неделю пришел монтер и поправил проводку. Гастрому вернули его законные восемьдесят один, мне оставили мои восемнадцать. Справедливость восторжествовала окончательно и бесповоротно.

Телефон замолчал.

Теперь он стоит в коридоре и не звонит совсем — разве что племянник Раисы Марковны, из Пскова, раз в месяц. И я, случается, снимаю трубку и набираю 3-52-81. Слушаю короткие гудки. Занято. Значит, заказы идут куда следует, к живым людям, к настоящему прилавку.

А я кладу трубку и иду складывать тумбочки. В колонки. Как тридцать лет назад.

Впрочем, тетрадку в клеточку я сохранил. Так, на всякий случай. Мало ли кому еще однажды понадобится язык заливной.