Неожиданный Нобель: почему Эльфрида Елинек не поехала за премией

Нобелевскую премию она получила — и не приехала. Вообще. Вместо Стокгольма — видеозапись из дома и объяснение, от которого у членов комитета, надо думать, слегка вытянулись лица: социальная фобия, агорафобия, толпы не для неё. Лекция «В стороне» прозвучала с экрана.

Двадцатого октября Эльфриде Елинек исполняется восемьдесят. Австрия, которой она полвека предъявляет счёт за всё неприглядное, отметит дату, скорее всего, с кислой миной — и с гордостью, в которой никто не признается вслух.

Мама.

Родилась Елинек в 1946 году в штирийском Мюрццушлаге, но выросла в Вене. Отец, Фридрих, — чешский еврей и химик; нацистские годы он пережил лишь потому, что был нужен промышленности, а вот многие родные не пережили. Мать, Ольга, — из обеспеченной венской семьи, с амбициями, которых хватило бы на небольшую армию. Все они достались дочери. Балет, французский, английский, фортепиано, скрипка, блокфлейта, орган — расписание у ребёнка было жёстче, чем у министра. Подруг не завелось; завелась привычка слушать, как звучит чужая речь, и разбирать её на винтики. После школы — нервный срыв и почти год затворничества; отец к тому времени угасал в психиатрической клинике, а в 1969-м его не стало. И всё равно она дотянула до консерваторского диплома — органистка, заметьте. Самый громкий и самый архитектурный из инструментов для самой неудобной писательницы немецкого языка.

Первые книги были похожи на хулиганскую выходку. «wir sind lockvögel baby!» (1970) — с маленькой буквы, поп-арт на бумаге, склейка из рекламы, комиксов и обрывков песен. Потом «Michael» (1972). А в 1975-м вышли «Любовницы», и вот тут стало ясно: шутки кончились. Бригитта шьёт бюстгальтеры на фабрике и целится в жёны к наследнику; Паула влюбляется в электрика и не замечает, как любовь превращается в ловушку с ребёнком в придачу. Ни грамма романтики. Брак у Елинек — это рынок труда, где женщина товар, а срок годности напечатан мелким шрифтом. Кстати, с 1974-го по 1991-й она состояла в Коммунистической партии Австрии, так что экономический взгляд на постель — не случайность, а мировоззрение.

Потом пришла «Пианистка» (1983), и книга, как это водится, поссорила всех. Эрика Кохут — профессор консерватории, ей за тридцать, она живёт с матерью, которая досматривает каждый её шаг, вплоть до содержимого сумки. Шуберт, Шуман — фанатично, душно, до зубовного скрежета; а вечерами — тайные визиты в кабинки секс-кинотеатров. Появляется студент Вальтер Клеммер, и Эрика, вместо того чтобы влюбиться, как люди (зачем людям такие сложности?), пишет ему письмо — деловое, с пунктами и инструкциями. Что дальше — не пересказываю; скажу лишь, что финал не устроит ни любителей романтики, ни любителей мести. Многие читатели сразу увидели в героине саму автора, и Елинек особенно не спорила. Экранизация Михаэля Ханеке 2001 года с Изабель Юппер взяла в Каннах Гран-при, и после этого «Пианистку» узнали даже те, кто книг не читает принципиально.

«Похоть» (1989) — отдельная история. Герти, жена директора бумажной фабрики Германа, существует в браке как мебель, которой пользуются, когда приспичит. Рядом возникает студент Михаэль, и ты ждёшь романа, а получаешь ещё одну форму владения. Елинек хотела написать женскую порнографию; по её собственным словам, жанр, придуманный мужским воображением, так просто не перекроить, и вышло нечто совсем иное. Эротики в книге примерно столько же, сколько тепла в прозекторской, — и ровно в этом замысел. Критики разделились: одни кричали о гениальности, другие — об оскорблении вкуса. Обычная судьба хорошей книги.

Но сюжеты у неё — полдела. Главное — язык, которым она орудует, как хирург, не питающий к пациенту нежных чувств: штампы, газетные обороты, цитаты, каламбуры, рекламные слоганы выворачиваются наизнанку, пока банальная фраза не обнажит насилие, которое в ней всё время сидело. Театр у неё ещё радикальнее: в «Норе» (1979) ибсеновская героиня, хлопнув дверью, попадает не на свободу, а на фабрику; «Спортивная пьеса» (1998) — гигантский поток голосов без чётких персонажей, который режиссёру приходится собирать, как конструктор без инструкции. Шведская академия в 2004 году написала про «музыкальное течение голосов и контр-голосов» и «необычайное языковое рвение», с которым она вскрывает абсурдность общественных клише. Если по-человечески: показывает, как фраза «так принято» душит живых.

Нобель обернулся разрывом шаблона. Австрийская пресса радовалась со скрипом, а член Шведской академии Кнут Аналунд демонстративно покинул её ряды и назвал прозу Елинек бесформенной грудой текста. Впрочем, дома ей и раньше доставалось: сколько лет её клеймили за «осквернение собственного гнезда». В 2000-м, когда в правительство вошла Свободная партия Австрии, она запретила ставить свои новые пьесы в стране. Жест красивый? Спорный. Действенный? Тоже вопрос. Зато последовательный.

Влияние — тут можно без реверансов. Немецкоязычная сцена без Елинек выглядела бы иначе: пьесы, где говорят голоса, а не люди, сегодня никого не удивляют, а начиналось всё не с вежливых просьб. И ещё одно: после неё о насилии в семье, браке и сексе можно писать сухо, холодно, нарочито некрасиво — и не извиняться. Она до сих пор не угомонилась: выкладывает тексты на собственном сайте, а в 2022 году выпустила «Angabe der Person».

Её трудно любить. Читать её — как слушать орган в пустом соборе: удовольствия мало, зато стены дрожат. Восемьдесят лет, и ни разу не извинилась. В день рождения принято дарить цветы, но Елинек, подозреваю, предпочла бы, чтобы вы наконец дочитали хоть одну её книгу до конца. Начните с «Пианистки» — оттуда проще войти. Осилите — поздравляйте сами.