Наследник дома на Крестовой

В Пятигорске все знают дом на Крестовой горке.

Трехэтажный особняк из темного камня, с башенкой и коваными балконами, — он стоит над городом так, что из окон кофейни «Provence» на бульваре его видно в любую погоду. Даже в полдень дом кажется сумеречным. Будто над ним всегда чуть-чуть другое небо.

Хозяина зовут князем.

Не в шутку. Фамилия и вправду княжеская — из тех родов, что уцелели сквозь все эпохи, революции, войны, будто их кто-то обводил пальцем на карте и говорил: этих не трогать. Старики на лавочках у Лермонтовской галереи крестятся, когда речь о доме на Крестовой. Молодежь смеется. А потом все равно понижает голос.

Соня работала бариста в «Provence» и знала про князя ровно одно.

Когда он входит, в зале становится тихо.

Не от почтения. От чего-то другого — от того, что воздух будто густеет, и разговоры вязнут в нем, как мухи в меду. Она долго не могла подобрать этому слово. Потом подобрала: как перед грозой. Когда небо еще чистое, а в затылке уже ломит.

Его звали Даниил. Он приходил всегда в семь вечера, когда солнце садилось за Машук и заливало бульвар низким рыжим светом. Садился в угол. Заказывал двойной эспрессо без сахара и стакан воды. Воду не пил. Смотрел в окно на гору Крестовую, на свой темный дом, будто проверял — стоит ли еще.

Соне было двадцать четыре. Ему — не разобрать. Тридцать? Сорок? Лицо гладкое, а глаза старые. Темные, почти черные, с той усталостью, какая не от недосыпа, а от чего-то, что не спит вообще никогда.

— Вам не страшно тут работать одной по вечерам? — спросил он однажды.

Смена кончалась. За окном моросило, бульвар опустел, фонари в мокром асфальте расплылись желтыми кляксами.

— Нет, — сказала Соня. И, помолчав, добавила честно: — Страшно, когда вы уходите. Пока вы тут — почему-то нет.

Он посмотрел на нее долго.

— Это плохой признак, — сказал он тихо.

— Почему?

Он не ответил. Оставил на столе купюру втрое больше счета и ушел в дождь, не открыв зонта. Соня смотрела, как он поднимается по мокрой улице к своей горе — прямой, темный, и капли будто огибали его.

Любопытство — штука такая. Хуже кошки. Через неделю Соня поднялась на Крестовую сама.

Не к дому — просто прогуляться, соврала она себе. Вечер стоял теплый, цикады трещали в кустах, пахло разогретой за день хвоей и пылью. С горы весь Пятигорск лежал как на ладони: огни, купол цирка, темная лента Подкумка вдали, а за городом — Бештау, пять горбов на фоне гаснущего багрового неба.

Дом князя стоял за старой чугунной оградой. Ворота были открыты.

Она вошла. Понимала, что не надо. Вошла.

Сад зарос — розы одичали, разрослись, оплели беседку так, что она стала похожа на кокон. И среди этих роз, в плетеном кресле, сидел Даниил. А на коленях у него спала кошка — черная, старая, с седой мордой.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Все приходят. Рано или поздно. Гора тянет.

— Что здесь? — спросила Соня. Голос звучал чужим. — Почему все вас боятся?

Он погладил кошку. Та даже не открыла глаз.

— Садись, — сказал он. — Раз пришла.

Она села на край скамейки. Между ними лежали три метра одичавших роз и что-то еще, чему по-прежнему не было названия.

— Мой род живет на этой горе двести лет, — начал Даниил, глядя на город внизу. — И все это время о нас говорят одно и то же. Что мы приносим несчастье. Что рядом с нами люди тают. Заболевают. Уходят. — Он усмехнулся невесело. — И знаешь, что самое паршивое? Это правда.

— Не верю, — сказала Соня. Хотя холодок уже полз под ребрами — мерзкий, тонкий.

— Прабабку сожгли бы, живи она на век раньше. Деда обходили за версту. Отец умер один — я держал его руку, и это было единственное прикосновение за последние десять лет его жизни. — Даниил говорил спокойно, и от спокойствия было страшнее, чем от слез. — Мы не приносим несчастье, Соня. Мы его забираем. С тех, кто рядом. Вытягиваем чужую беду — болезнь, тоску, черную полосу — на себя. Люди возле нас выздоравливают, богатеют, встают на ноги. А мы... — он развел руками, — а мы носим это в себе. Пока хватает сил. Оттого нас и сторонятся. Тело чует. Инстинкт орет: беги, тут смерть ходит кругами.

Соня смотрела на него. На город внизу — сияющий, живой, полный людей, которым, может, стало чуть легче оттого, что где-то на горе в темном доме сидит человек и держит их беду.

— Поэтому вы одни, — сказала она.

— Поэтому я один. — Он наконец повернулся к ней. В темноте его глаза блестели. — И поэтому тебе пора уходить. Пока ты чувствуешь возле меня покой — это не любовь, Соня. Это я. Я вытягиваю из тебя тревогу, и тебе кажется, что рядом со мной хорошо. Но за это платится цена. Всегда платится.

— Какая?

— Я старею быстрее. Устаю сильнее. И однажды не встану. — Он говорил ровно. — Каждый, о ком я забочусь, укорачивает мне жизнь. Отец знал это. Оттого и держал меня на расстоянии десять лет — чтобы не забирать мою беду в ответ. Чтобы я жил.

Соня встала. Прошла эти три метра сквозь дикие розы — шипы цеплялись за платье, царапали руки, но она шла. Остановилась перед ним. Черная кошка приоткрыла один глаз, оценила ее и снова уснула — приняла.

— А если я хочу забирать вашу беду в ответ? — спросила Соня. Сердце колотилось где-то в горле. — Если я согласна на цену?

— Ты не понимаешь, о чем...

— Понимаю. — Она опустилась на колени рядом с креслом, так что их лица оказались вровень. От него пахло кофе, дождем и теплым камнем нагретого за день дома. — Всю жизнь мне было тревожно, Даниил. Всегда. Просыпалась с этим, засыпала с этим. А рядом с вами — впервые тихо. И плевать, что это вы. Плевать на цену. Я хочу тишины. И хочу ее с вами.

Он смотрел на нее, и что-то ломалось в его лице — двести лет одиночества трещали, как лед по весне.

— Если я потянусь к тебе, — прошептал он, — я не смогу не забирать твою боль. Это как дышать. Я не умею иначе.

— А я научусь забирать твою, — ответила Соня. — Вдвоем — пополам. Может, так хватит на дольше.

Внизу зажглись все огни Пятигорска разом — вечер перевалил в ночь. Цикады смолкли. Над Бештау догорела последняя багровая полоса, и небо стало черным, глубоким, в крупных южных звездах.

Даниил поднял руку — медленно, будто она весила пуды, будто он двести лет не смел этого сделать, — и коснулся ее щеки. Теплой ладонью. Живой.

И Соня, впервые в жизни, не почувствовала под ребрами того холодка. Совсем. Ни капли.

— Ты дрожишь, — сказала она.

— Отвык, — сказал он. И притянул ее к себе через шипы, через розы, через двести лет.

Черная кошка спрыгнула с колен, потянулась и ушла в дом — деликатно, как уходят, оставляя двоих наедине.

А в кофейне «Provence» внизу, на бульваре, новая сменщица Сони удивленно смотрела на пустой угловой столик и не могла понять, отчего в зале сегодня так странно — не тихо, как всегда в семь вечера, а живо, шумно, тепло. Будто гроза, что копилась над городом двести лет, наконец прошла стороной.