Наизусть, или Как я всю квартиру закупил, а сам без соли остался

Память у меня, братцы мои, особенная. Не память, а прямо стальной капкан: что в него попало — то и держит, назад не отдает.

Другой человек, чтоб луку не забыть, узелок на платке вяжет, на ладони химическим карандашом чиркает, весь в записочках ходит, как елка в бумажках. А я не таковский. Я все держу тут. (Тут я обыкновенно стучу себя по лбу — для внушительности.)

И вот через эту самую внушительность я в прошлую субботу и погорел.

Дело было к вечеру. Собрался я, значит, в кооператив — надо соли взять, соли у нас ни щепоти, жена с утра пилит. Оделся, стою в коридоре, калошу натягиваю. И тут кухня меня и учуяла.

Первая — Марья Фоминишна. «Голубчик, — говорит, — раз вы все одно идете, возьмите мне селедочки, две штучки, да мыла земляничного кусок». Записал. То есть не записал — запомнил. Кивнул с достоинством.

За ней слесарь Бочкин высунулся из-за примуса: «Спичек мне, три коробка, и махорки осьмушку». Держу. Все держу.

Старуха Пелагея приковыляла — керосину ей на бидон, полтора литра, не больше, а то в тот раз перелили и она весь месяц чадила. Инженер Сундуков — сахарного песку фунт да ниток черных, номер сорок, непременно сорок, а то жена его на сороковом настаивает. Кто-то еще крикнул из глубины про мыло. А кто крикнул — я и не разглядел. Но запомнил. Мыло.

Семь заказов, братцы. Семь! Да мои восьмые — соль.

Стою я посреди коридора, как полководец перед сражением. И тут выходит жена. В руках — бумажка.

«На, — говорит, — я тут списала. Сунь в карман».

Братцы мои. Вы бы видели мое лицо. Я на эту бумажку поглядел, как барин на прошение.

«Бумажка, — говорю, — Клавдия, это костыль. Костыль для слабого ума. А у меня, слава богу, ум крепкий. Я, ежели хочешь знать, весь ваш кооператив наизусть возьму и ни на копейку не собьюсь».

И пошел. Гордо. Даже калошами не шаркал — плыл.

В лавке народу — тьма. Очередь, духота, приказчик Гвоздев взмок весь. Подходит моя минута. И тут, братцы, я развернулся.

«Две селедки. Мыло земляничное. Три коробка спичек. Махорки осьмушку. Керосину полтора литра — ровно, ни каплей больше. Сахарного песку фунт. Ниток черных, номер сорок». Отбарабанил, как по писаному. Гвоздев даже уважительно на меня глянул. Очередь притихла. Одна гражданка сзади шепнула: «Ученый, видать». Ученый. Я это слово, признаться, в грудь себе положил и до дому нес.

Платил, сдачу пересчитал, узелок увязал. Вышел — грудь колесом. Иду и думаю: вот она, память. Не какой-нибудь узелок на платке.

Дома — триумф. Раздаю. Марье Фоминишне — селедку, Бочкину — махорку, Пелагее — керосин, ровнехонько. Сундукову — сахар и нитки, номер сорок. Все довольны, все ахают, кто-то даже «спасибо, кормилец» сказал. Я стою среди кухни именинником.

Сели ужинать. Жена суп налила. Пробую.

Пресно.

«Клав, — говорю, — соли бы».

А она на меня так посмотрела. Долго. Молча.

«Соли, — говорит, — Прохор Данилыч, у нас как не было, так и нет. Ты за ней ходил».

Забыл.

Весь кооператив, братцы, обслужил. Семерых. До нитки, до номера сорок. А свое, единственное, за чем шел, — забыл начисто. Как корова языком.

Сунул я руку в карман — за папиросой, что ли, от расстройства. А там бумажка. Женина. Вынимаю, разворачиваю. И читаю первой строкой, крупно, да еще дважды подчеркнуто:

«СОЛЬ. Не забудь — соли ни щепоти».

Вот тебе и стальной капкан. Все в него попалось — селедка, махорка, керосин с нитками. Одна соль мимо прошла. Своя соль-то.

С тех пор записочек я, братцы, все одно не завел. Гордость не позволяет. Но соль теперь ношу в кармане отдельно — завернутую в тряпицу, при себе. От греха. Оно, знаете, памяти не мешает, а голове спокойнее.