Нагрузка, или Как я за одного гипнотизера целого поэта открыл
Билетов не было.
В кассу филармонии я ходил не за билетами. За билетами туда ходить — все равно что к закрытому гастроному за колбасой: стоишь, дышишь на стекло, и оттого тебе будто бы легче. Я ходил по иной надобности. Посмотреть на афишу, вздохнуть, вернуться домой человеком, который хотя бы постоял рядом с искусством.
А в том октябре приезжал Загорский.
Эмиль Загорский, гипнотизер. «Вечер психологических опытов и демонстрация феноменальной памяти». Афиша висела на углу Садовой, и под ней с утра до ночи толпился народ — не меньше, чем у пивного ларька, только благообразнее. Люди в шляпах. Люди с намерением.
Я подошел к окошку просто так. По инерции.
— Загорский весь продан, — сказала кассирша, не поднимая головы. — До марта.
— Я так и думал, — ответил я с достоинством.
И тут она голову подняла.
— Есть с нагрузкой.
Нагрузка. Слово из той же мутной породы, что «не положено», «пережди» и «вас много, а я одна». Суть его проста: чтобы получить одну вещь, нужную, ты обязан приобрести вторую, никому не нужную. За компанию. Как будто государство боялось оставить хорошую вещь в одиночестве — вдруг зазнается.
— К Загорскому идет творческий вечер поэта Ложкина, — пояснила она. — Загорский рупь двадцать, Ложкин сорок копеек. Берете пару — дам гипнотизера. По отдельности не торгуем.
Арифметика выходила оскорбительная. Чтобы попасть к Загорскому, я должен был оплатить некоего Ложкина, которого в глаза не видел и видеть не собирался.
— А без поэта никак?
— Без поэта и гипнотизера нет.
Я заплатил рубль шестьдесят. Сорок копеек из них жгли мне ладонь всю дорогу домой. Сорок копеек — это, между прочим, две поездки на трамвае и еще на спичках сдача. А я отдал их за человека, который рифмует, надо полагать, «березы» и «морозы». Жене я про Ложкина не сказал. Стыдно.
Загорский давал опыты в четверг.
Зал был набит. Люстра, бархат, духота. Вышел человек в черном фраке, с профилем греческим и глазами усталыми, как у вагоновожатого в конце смены. Поднял руку. Зал затих.
Дальше было вот что. Из публики вызвали товарища — товарищ, надо сказать, вышел как-то слишком бойко, будто его толкнули в спину заранее. Загорский глянул ему в переносицу, пошевелил пальцами — и товарищ уснул стоя. Потом барышня в третьем ряду «забыла свое имя». Потом Загорский запомнил тридцать слов, которые ему выкрикивали, и повторил их задом наперед.
Зал ахал. А я сидел и видел швы.
Видел, как «уснувший» товарищ подглядывает одним глазом в партер — не пора ли просыпаться. Как барышня, «забывшая имя», отзывается на это самое имя, когда ее незаметно окликают сбоку. Все это пахло репетицией, как новый пиджак пахнет магазином. Феномен. Психология.
Домой я шел злой. Рубль двадцать — коту под хвост. А сорок копеек за Ложкина — те вообще в прорубь.
Билетик на поэта валялся у меня в кармане пальто три дня. На четвертый жена нашла его, когда чистила карманы, и спросила — что это. Я сказал: нагрузка. Она сказала: сходи, раз уплочено. Экономная женщина. На этом у нас в доме все и держалось.
И я пошел. Исключительно чтобы сорок копеек не пропали зря.
Вечер Ложкина давали не в филармонии, а в красном уголке Дома культуры имени Профинтерна. Комнатка. Рядов шесть. Батарея гудит, как трансформатор. Над столиком — лампа под жестяным абажуром, и больше света во всей комнате не было.
Народу — пятеро. Я шестой.
Старуха в берете. Двое студентов, судя по шарфам — с филфака. Какая-то тетенька, явно забредшая погреться. И человек, который так и не снял пальто.
Вышел Ложкин.
Небольшой, лысоватый, в пиджаке, который помнил, кажется, еще до войны что-то хорошее. Положил на столик тетрадку. Руки у него подрагивали — не от волнения даже, а так, от жизни. Он оглядел эти наши шесть голов и сказал тихо:
— Ну. Раз пришли — почитаю.
И стал читать.
Я не берусь пересказать, что это было. Стихи как стихи — про трамвайное кольцо, про то, как человек возвращается в город, которого уже нет, про женщину, которая стоит у окна и не оборачивается. Ничего феноменального. Никто не засыпал стоя, слов задом наперед не было.
А только я вдруг заметил, что сижу на самом краешке стула. Подался вперед, как подаются к теплому. И в груди у меня что-то тихо тянуло — не больно, а будто кто-то положил ладонь и держит.
Читал он минут сорок. Или час. Или двадцать минут — кто там считал. Потом сложил тетрадку, сказал «вот, собственно», и мы, все шестеро, хлопали так, будто нас было шестьсот.
Домой я в тот вечер шел медленно. И про сорок копеек больше не вспоминал.
Прошли годы.
Ложкина теперь печатают в толстых журналах. Его читают по радио хорошо поставленным голосом. В прошлом месяце я видел его по телевизору — сидел в кресле, постаревший, и все так же подрагивали руки.
И я, братец мой, не удержался. Я теперь всем рассказываю, что открыл Ложкина. Первым. Когда о нем ни одна собака не знала, я сидел в том красном уголке и внимал. Говорю это значительно, с паузой, как Загорский поднимал руку.
Правды я, конечно, не говорю.
А правда простая: открыл я его по разнарядке. За сорок копеек, которые жалел всю дорогу. И кабы кассирша тогда продала мне гипнотизера отдельно — так и не узнал бы я, что за стенкой, в комнатке с гудящей батареей, в тот самый час читает человек, ради которого, если по совести, одному и стоило родиться на свет.
Вот тебе и нагрузка.
Иногда, выходит, не знаешь, что в руках у тебя главное, а что — так, в придачу.
Pega este código en el HTML de tu sitio web para incrustar este contenido.