На третьи сутки

Первые двое суток — нормально. Ну, как нормально: Костя не спал, челюсть ходила ходуном, зубы скрипели, руки вели себя так, будто принадлежали кому-то другому. Но это привычное. К этому привыкаешь. Третьи сутки — вот когда начинается.

Жека вырубился на продавленном диване ещё вчера. Или позавчера — время штука ненадёжная, когда перестаёшь спать. Часы на микроволновке показывали 01:01. Красные цифры. Они не менялись уже минут сорок, и Костя старался на них не смотреть, потому что если смотреть на часы, которые стоят, начинаешь думать, что это не часы стоят, а ты.

Квартира Жеки — однушка на Сортировке, второй этаж, окна во двор. На подоконнике банки из-под «Балтики», пепельница с горой бычков, пустая упаковка от чипсов. Нормальная квартира. Обычная. Костя сидел на табуретке у кухонного стола и курил, стряхивая пепел мимо блюдца.

Всё нормально.

Мухи появились около полуночи.

Нет — не мухи. Костя потом долго пытался подобрать слово, и не мог. Скорее — точки. Прозрачные, как стекло, размером с ноготь мизинца. Они ползли по стене над раковиной, штук пять или шесть, и Костя сначала решил, что это блики. Отсвет от фонаря за окном. Моргнул — блики не пропали. Потёр глаза — стало хуже: теперь их было десятка два.

Стандартная история. Костя знал. Трое суток без сна, тело отключает одни системы, врубает другие — вот тебе и стеклянные мухи. Или тараканы. Или люди за окном, которых нет. У каждого свои глюки, и Костя к своим давно привык.

Он затушил сигарету, встал, подошёл к раковине. Мухи — ладно, пусть будут мухи — расползлись от его руки, как живые. Под пальцами стена была обычная: обои, старые, в цветочек, местами отклеившиеся. Ничего.

Он убрал руку.

Мухи вернулись. Но теперь они ползли не хаотично.

Они выстраивались.

Костя протёр глаза кулаком — грубо, больно. Посмотрел снова.

Буквы.

Прозрачные, дрожащие, собранные из десятков стеклянных точек, как из пикселей, — они складывались в слово на стене. Костя читал медленно, шевеля губами, потому что после трёх суток без сна читать вообще сложно, а читать то, что написано мухами на стене, — вдвойне.

К О С Т Я

Он отступил. Табуретка скрежетнула по линолеуму.

— Жека, — позвал он. Голос хриплый, чужой какой-то. — Жек, проснись.

Жека не ответил. Лежал на боку, лицом к стене, завёрнутый в одеяло. Спит. Ладно. Хрен с ним.

Костя снова посмотрел на стену.

М Ы З Н А Е М

— Кто «мы»? — сказал Костя вслух. Зачем — непонятно. Разговаривать с глюками — последнее дело. Но трое суток без сна делают с головой странное: границы между тем, что реально, и тем, что нет, расплываются, и ты перестаёшь понимать, какая вообще разница.

Мухи задвигались быстрее. Перестроились.

П Р О М А Ш У

Маша.

Костя сел обратно на табуретку. Закурил — руки тряслись, спичка сломалась, вторая тоже, третья зажглась. Маша. Откуда мухи — откуда глюки — знают про Машу? Глюки не знают. Не могут. Глюки — это мозг, который устал и показывает ерунду: тени, точки, тараканов. Глюки не знают имён.

Маша — это было семь лет назад. Ему шестнадцать, ей четырнадцать, они гуляли по заброшенной стройке у переезда. Маша поскользнулась на третьем этаже. Упала на бетонные плиты — нога вывернута так, что смотреть невозможно. Он вызвал скорую. Операция, потом вторая. Хромота. Навсегда. Он её не толкал — она поскользнулась сама. Правда. Сама.

Но была секунда. Одна. Нет — полсекунды. Она качнулась, и он мог схватить её за руку. Мог. И не схватил. Не потому что не хотел. Просто тело не двинулось. Как во сне бывает: хочешь бежать, а ноги — ватные.

Он никому об этом не рассказывал. Вообще никому. Ни маме, ни следователю (был следователь, приходил, расспрашивал), ни Жеке, ни единому человеку на этой планете. Это сидело внутри — глубоко, как осколок стекла в пятке; он привык. Научился не думать. Получалось; особенно когда не спишь трое суток — мыслей нет, один белый шум и дрожь.

А теперь — мухи.

Новая надпись. На стене.

Т Ы Н Е С Х В А Т И Л

Костя встал. Резко, быстро — табуретка грохнулась. Подошёл к дивану, тряхнул Жеку за плечо.

— Жек. Жека, блять, просыпайся. Мне хреново. Жек.

Жека не реагировал. Плечо под рукой было... Костя убрал руку. Посмотрел на свои пальцы. Потом снова на Жеку. Потрогал шею — там, где пульс.

Пульса не было.

Кожа — комнатной температуры. Ни тёплая, ни холодная. Никакая. Как стол. Как стена. Как линолеум под ногами.

Жека не спал.

Костя отошёл. Медленно. Спиной к стене — к той самой, с мухами. Он чувствовал их за лопатками: лёгкое покалывание, как статическое электричество, будто тысячи крошечных стеклянных лапок перебирают по обоям в сантиметре от его кожи.

— Когда, — сказал Костя. Голос не дрожал. Руки дрожали, а голос — нет, и от этого несовпадения становилось ещё тошнее. — Когда он умер?

Он обернулся.

В Ч Е Р А

Вчера. Костя курил рядом с ним, спрашивал, не хочет ли чая. Рассказывал что-то про какого-то знакомого — или не рассказывал? Память путалась, рвалась клочьями. Вчера. Жека не отвечал, и Костя думал — спит. А Жека не спал. Жека вообще больше ничего не делал.

Стеклянные мухи. Прозрачные. Видимые только ему. Они знали про Машу. Они знали, что Жека мёртв — раньше, чем он сам это понял. Они знали то, чего Костя не знал, и это было неправильно. Глюки так не работают. Глюки берут материал из головы, а эти штуки приносили информацию откуда-то ещё.

Извне. Или из какого-то места внутри, куда он сам заглянуть не мог.

Мухи перестроились. Теперь — по потолку. Сотни. Может — тысячи. Воздух загудел, тонко, на грани слышимости, как перед грозой, но грозы не было; за окном стоял март, тихий, мёрзлый, равнодушный.

Новая надпись. На потолке. Буквы крупные — каждая с ладонь.

М Ы В С Е Г Д А Б Ы Л И З Д Е С Ь

— Кто вы? — Костя вжался спиной в холодильник. Хотел подойти к двери, но мухи ползли по ручке — плотным поблёскивающим слоем. Прикоснуться к ним он не мог себя заставить. — Кто вы, блять?

Мухи не ответили. Вместо слов они начали стягиваться к центру потолка — как вода в воронку; уплотняясь, сгущаясь. Форма. Они принимали форму. Не человеческую — нет. Что-то другое. Что-то, чему Костя не мог подобрать слова, потому что слова нет, потому что это не должно существовать; мозг отказывался обрабатывать контур, рассыпался, буксовал, как колесо в грязи.

Форма повернулась. Если у неё есть перёд — она повернулась передом к нему. Костя это не увидел — нечего было видеть — а почувствовал. Под рёбрами дёрнулось, как рыба на крючке. Скулы свело. Зубы заныли.

Микроволновка пискнула. Цифры сменились: 01:02.

Время пошло.

Форма пришла в движение — медленное, тягучее, как мёд по стеклу. Она стекала вниз, по стене, и там, где проходила, обои темнели и шли пузырями. Это тоже мог быть глюк — Костя уже не различал, — но запах был настоящий: горелая бумага, плавленый клей, что-то химическое, тошнотворное.

Костя открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Это не глюк, — сказал он. Не спросил — констатировал. Потому что глюки не пахнут. Глюки не переключают цифры на микроволновке. Глюки не знают то, что ты никогда никому не говорил.

Форма зависла в полуметре от пола, между диваном и кухонным столом. Мухи внутри неё перемешивались — Костя видел сквозь неё стену, как сквозь мутное стекло. Потом — буквы. Последние. Каждая — медленная, тяжёлая.

Т Ы П Р О С Т О Н А К О Н Е Ц

Пауза. Мухи замерли. Тишина — абсолютная. Холодильник перестал гудеть. Кран на кухне заткнулся. Ветер за окном —

У В И Д Е Л

Костя закричал.

***

Утром пришла Лиза — Жекина девушка. У неё был ключ, запасной, на брелоке с пластмассовым сердечком. Она нашла Жеку на диване. Холодного. Мёртвого — уже больше суток. И Костю — в углу кухни, под столом, скрючившегося. Живого. Он не кричал, не двигался. Смотрел в потолок широко открытыми глазами.

Улыбался.

Скорая забрала обоих — одного в морг, другого в психиатрию. Костя не разговаривал. Врачи записали: острый психоз, стимуляторы, трое суток без сна. Стандартная история. Бывает. Нередко.

Через две недели Костя заговорил. Первое, что он сказал медсестре:

— Выключите свет. Пожалуйста. Они не любят свет. Прячутся. А когда прячутся — мне не видно, где они.

Медсестра вышла. В коридоре она сказала дежурному врачу, что пациент из четвёртой начал контактировать, и это, наверное, хорошо.

Врач кивнул.

Никто из них не заметил, как по потолку палаты — в дальнем углу, где перегорела одна из ламп, — ползла прозрачная точка.

Маленькая. Стеклянная. Почти невидимая.

Потом — вторая.