Моя система, или Как я в конторе один до здоровья домучился

Здоровье я, братцы мои, всегда почитал делом посторонним. Другой трясется над каждым своим чихом, обтирается, дышит по счету, в форточку сопит — а помри он завтра, никто и не вспомнит, был ли он такой уж поджарый. А я держался правила простого: дано тебе здоровье — сиди на нем тихо, как кот на теплой трубе, и до пенсии не расплескивай.

И все бы так и тянулось.

Служил я в конторе «Северного страхового товарищества» — Вознесенский проспект, второй этаж, окна во двор, где с осени и до весны лежал один и тот же снег и один и тот же ломовой извозчик чинил одну и ту же оглоблю. Оклад восемьдесят пять рублей, стол у печки, сослуживцы тихие. Жизнь текла, как остывший чай: вроде и есть она, а радости с нее — чуть.

А в понедельник пришел к нам новый бухгалтер.

Аполлон Савельевич Грудкин. Фамилия смирная, а человек — порох. Вошел, повесил пальто, оглядел нас всех разом — как доктор оглядывает палату — и вздохнул так, будто мы ему лично задолжали.

— Господа, — говорит, — да вы же все покойники. Только еще дышите по привычке.

Мы переглянулись. Семен Игнатьич, который двадцать лет просидел на полисах и гордился этим, как орденом, даже перо отложил.

— А позвольте, — говорю я, — с чего это мы покойники? Я вот, к примеру, обедал.

— Обедал! — Грудкин аж засветился. И вытащил из портфеля книжку. Желтенькую, тонкую, в полтинник ценою. «Моя система. Пятнадцать минут ежедневной работы ради здоровья». — Вот, — говорит, — спасение. Восемнадцать движений. И обтирание холодной водой. Я по ней третий год живу и, как видите, не кашляю.

Он и вправду не кашлял. Румяный был, черт, как редиска, и шеей вертел во все стороны легко, будто она у него на шарнире.

Ну, думаю, перебесится. Таких я видал. Поживет недельку, остынет — и станет, как все, сидеть да в окно на извозчика поглядывать.

Не остыл.

Через неделю половина конторы уже дышала по счету. Семен Игнатьич — тот первый сдался: придет утром, скинет сюртук, разведет руки и ну махать, точно сигнальщик на станции. За ним — Пряников из отдела исков. За Пряниковым — оба переписчика. Форточку держали настежь даже в январе, так что чернила в непроливайке замерзали коркой, а у меня, сидевшего ближе всех к этому самому окну, уши к двенадцати часам делались как две оладьи.

— Присоединяйтесь, — звал меня Грудкин каждое утро. — Вы же синий весь.

— Я, — отвечаю, — не синий. Я задумчивый.

Держался я долго. Из принципа. Потому что, братцы, стоит человеку один раз махнуть рукой за компанию — и все, пропал, уже и не человек, а восемнадцатое движение.

А тут управляющий, Эраст Поликарпович, зашел в отдел. Поглядел на всю эту гимнастическую фабрику и, вместо того чтоб разогнать, вдруг растрогался:

— Похвально. Бодрый служащий — верный служащий. А вы, — это уж мне, — отчего же в стороне? Нелюбовь к бодрости в страховом деле, знаете ли, настораживает.

Вот тут меня и приперло.

К вечеру я купил книжку. Желтенькую. В полтинник.

И пошло.

Первую неделю я кряхтел по утрам у раскрытого окна, обливался из кувшина ледяной водой и твердил себе, что здоровею не по дням, а по часам. Грудкин меня хвалил. Контора приняла как родного. Эраст Поликарпович, проходя, одобрительно кивал на мою мокрую спину, точно я ему этой спиной годовой отчет сдал.

А потом случилась странность.

Пришел я как-то утром — холодный, бодрый, восемнадцать движений уже проделал дома, — а в конторе тихо. Форточка закрыта. Семен Игнатьич в теплом жилете сидит, перо скрипит, лицо сонное, довольное.

— А гимнастика? — спрашиваю.

— Какая гимнастика? — говорит он и даже не поднял головы. — Я, батенька, женился. Мне теперь дома обтираться некогда.

Пряников тоже бросил — оказалось, растянул чего-то и обиделся на всю систему разом. Переписчики простыли от той самой форточки и клялись, что больше их к окну и калачом не заманишь.

А Грудкин? Грудкин, виновник, душа всего дела, — Грудкина перевели в московское отделение. Уехал. Румяный, довольный, на шарнирах.

И остался я один.

Один во всей конторе, братцы мои, с желтой книжкой за полтинник. Потому что бросить теперь было нельзя. Начальство-то меня приметило. Эраст Поликарпович уж и сослуживцам новым меня в пример ставил: вот, глядите, Кузьма Петрович — человек системы.

И хожу я теперь каждое утро к тому окну. Один. Машу руками на пустой двор, где все тот же снег и все тот же извозчик чинит все ту же оглоблю. Обливаюсь. Дышу по счету. Уши — две оладьи.

А намедни зашел управляющий, поглядел на меня одного у форточки — на всю эту мою бодрость в единственном числе — и вздохнул:

— И охота вам, Кузьма Петрович. В ваши-то годы. Этак ведь и простыть недолго.

Вот тебе и спасение. Все отобедали да по теплым жилетам расселись, а я один за всю контору здоровье наживаю. По системе. Третий месяц.

И бросить нельзя — я ведь теперь человек принципа. Будь он неладен, этот принцип. И книжка. И полтинник.